Император Пограничья 29 (СИ)

Он помолчал, коротко кивнул и убрал ладонь со стопки.
Вслух я сказал не всё.
Неделю назад брат в бане признался, что Стрелецкий корпус держится на нём одном, и мы полночи разбирали, как это развести по разным людям и процессам. Повторять ту же ошибку в разрезе муниципальной власти я не собирался.
Эта ещё одна причина для создания Разрядного приказа.
— Дальше решения по результатам ревизии, — я отодвинул третью книгу. — Сергей Михайлович, у вас готово?
  
— Готово, Ваше Высочество.
Полетаев положил перед собой один-единственный лист и развернул его ко мне.
— По категориям. Двадцать шесть худших уходят в отставку без суда: там не воровство, а профессиональная непригодность, и судить не за что. Пенсия тем, кто выслужил срок, прочим выходное пособие и запрет пять лет занимать казённые должности. Формулировку предлагаю обтекаемую: по состоянию здоровья либо по собственному прошению. Тринадцать из двадцати шести — из старых родов, и огласка может повлечь нежелательные…
— Нет.
Полетаев поднял на меня глаза.
— Пишите прямо: не соответствует занимаемой должности. Одной строкой, одинаково для всех двадцати шести, — я подтолкнул лист обратно к нему. — Сергей Михайлович, вы в этой должности без году неделя, поэтому объясню один раз и больше возвращаться не стану. Мягкая формулировка милосердна ровно к одному человеку, к тому, кого выгнали. Остальным она говорит, что за негодность у нас увольняют по здоровью, а стало быть, за негодность у нас не бывает неприятных последствий. Ревизия, которая щадит фамилии, через год перестанет казаться угрозой.
— Знать расценит это как публичное бесчестье, — сказал тверич без нажима, скорее договаривая свою мысль до конца.
— И правильно сделает. На то и расчёт. Пороть их я не стану, сажать не за что, и стыд — это единственное, что до этого сословия доходит. Деньги у них есть, страха они не знают, а имя терять не хочет никто. Так что стыдить негодных управленцев не жестоко, жестоко оставить их на должности ещё на год. Пускай следующий боярский род, отправляя своего Ванечку на воеводство, подумает дважды. Пишите, как есть. Щадить будем тех, кто страдает от некомпетентности этих воевод, а не самих никчёмных лоботрясов.
Он зачеркнул строку и вписал новую тут же, при мне, не отсаживаясь и не пряча листа.
Список на отставку я взял к себе и повёл по фамилиям пальцем, потому что глазами такие вещи проскакивают.
На девятнадцатой фамилии рука остановилась сама.
— Бакланов. Судогда.
— Худшая оценка по всем трём книгам, — отозвался Полетаев. — Воеводство запущено, дружина не собирается. По описи полсотни автоматов, на стойках тридцать один, и каптёрщик внятно ответить на вопросы не смог. Крал не сам Бакланов, крали при нём, но он не заметил.
— Кто его назначил?
Тверич перевернул лист и ответил не сразу.
— Вы, Ваше Высочество. Позапрошлой весной.
В кабинете сделалось неудобно тихо. Стремянников перестал перебирать бумаги.
Я вспомнил всю ситуацию. Судогду тогда брать никто не хотел: особых денег там не было, гарнизона не было, прежний хозяин уехал в чужое княжество, не дождавшись преемника, и из троих, кому предлагали, согласился один Бакланов. Мне нужен был тот, кто поедет туда, где пусто, и такой нашёлся. Ехать туда, где пусто, и умело управлять тем, что взял, увы, как оказалось, разные умения. Второго у него не нашлось.
— Ваше Высочество, если угодно, я перенесу его в третью категорию, — осторожно предложил глава Разрядного приказа.
— Не стоит. В переподготовке ему делать нечего, — я поставил против фамилии галочку. — Отставка на общих основаниях. И в приказе напишите напротив каждой фамилии, кто назначал уволенного.
Ручка у Полетаева остановилась.
— Это же ваша фамилия, Ваше Высочество.
— Это моя ошибка, и в бумаге она будет честно отражена, — лист я вернул ему. — Пока в списке нет ни одной моей ошибки, это не аудит, а расправа. Двадцать пять уволенных прочтут его именно так, и будут правы. Этот приказ я напишу сам, отдельным листом.
Коршунов от шкафа посмотрел на меня и промолчал, но веско кивнул.
Полетаев дождался, пока я закончу, и вернулся к своему листу.
— Вторая категория. Двое идут под суд, — он назвал фамилии. — Тут не запущенность, а воровство, и вскрыл его не я, а Артём Николаевич. Дела передаю Крылову.
— Мои люди, если быть точным, Ваше Высочество, — подтвердил Стремянников, не поднимая головы от бумаг. — Обоих взяли на подрядах: один третий год чинит одну и ту же казарму, второй закупает овёс у собственного шурина по двойной цене. Доказано бумагами, суммы сведены до копейки, и оба уже признали свою вину.
— Суд открытый, как по Грудинко, — я придвинул лист к себе. — Приговор огласить через газеты.
— Разрешите, Ваше Высочество, — Коршунов оторвался от шкафа. — Воров пусть ведёт Артём Николаевич, у него на это глаз намётан. Что касается воевод, неважно, назначенных при вашей власти или до, не все они одинаковы. Как минимум, полтора десятка человек подчиняются на деле не вам. Сергей Михайлович, моих пометьте отдельно. Так вот, кто-то из них занял у купца и отдать не может, и теперь тот купец решает, как воеводе вести хозяйство и что подписывать. Кто-то в родстве с князем, у которого вы землю забрали, и ждёт, когда тот вернётся. Двое шлют доклады людям, которых я в наших землях не нашёл вовсе. Значит, пишут нашим заклятым «друзьям». Этих я беру на себя и при всех разбирать не стану. Остальные ничего не нарушали. Их годами приучали, что сверху ничего не дадут, вот просить они и перестали. Кто ещё пишет, тот просит по мелочи: тулупы, гвозди, стекло в казарму. По такой бумаге никогда не поймёшь, что человек тонет. Воеводство под таким разваливалось не оттого, что он вор, а оттого, что одному его не удержать. Выгоните — потеряете готового управляющего и наживёте обиженного.
— Это учтено, — Полетаев провёл ногтем по средней строке своего листа. — Шестьдесят один человек в третью категорию, на переподготовку. Не выговор и не переаттестация, а учёба с экзаменом. Не сдаст со второго раза — уходит уже по делу, а не по подозрению. Остальных сто двадцать пять прошу утвердить: к ним у комиссии вопросов нет.
Уланов кашлянул.
— По третьей категории у меня возражение, Ваше Высочество. Воевода Диденко, у самой кромки Пограничья. Комиссия дала ему худшую оценку по сбору дружины и по арсеналу, а Сергей Михайлович тянет его на переподготовку.
— Тяну, — подтвердил Полетаев спокойно.
— На каком основании? — поинтересовался я.
— На том, — отозвался Полетаев, — что у Диденко из ста сорока единиц оружия девяносто в мае забрали в Гаврилов Посад под перевооружение, по вашему же наряду, Тимофей Михайлович. Новые ему не пришли, старые не вернулись. Наряд подшит в вашей книге на сорок седьмом листе. Патронов у него четыре цинка на полторы сотни бойцов, тулупы на людях штопаные третью зиму. Дружина собиралась час, потому что половина стояла на реке с баграми: третий год ледоход сносит им мост, хотя постройка полноценного каменного моста числится за Дорожным приказом, и потому лёд бойцы ходят ломать сами. И опись у него сходится до последнего патрона. Человек не гнилой, человек без ресурсов. Выгонять его за то, что мы сами его оставили в такой ситуации, я не стану.
Уланов посидел молча, шевеля губами, потом раскрыл свою книгу, добрался до нужного листа, нашёл наряд и прижал его пальцем.
— Виноват, — выговорил глава Военного приказа. — Снимаю возражение. Оружие прикажу вернуть в кратчайшие сроки.
Ошибка, которую я обещал ему, вылезла даже не через год, а через четверть часа. Час назад Полетаева тут держали за чужака, которого посадили для виду. И вот он нашёл ошибку Военного приказа в их же документах. При этом злорадства с его стороны не было ни в одном слове, и это запомнят лучше всего.
  
Я смотрел на него и в который раз обдумывал собственный выбор.
Наше знакомство состоялось два года назад, когда он привёз в Угрюм сына, парня средних способностей, и на вопрос, отчего не в Тверь и не в Москву, ответил, что везёт Дмитрия учиться делу, а не реверансам. Тот середняк потом взял с командой Угрюма золото турнира, и отец на трибуне не сказал ни слова, только кивнул: ставка сыграла.