Император Пограничья 29 (СИ)
У боярыня Шеиной в тот вечер собралось пятеро, и разговор третий час крутился вокруг того, что во Владимире не осталось приличных шляпок.
— Ирина Львовна набрала заказов до Крещения и никого больше не берёт, — жаловалась хозяйка, разливая чай тонкой рукой в перстнях. — Я послала горничную занять очередь, а после и сама поехала. Два часа, милая. Два часа простояла.
— И кто же там стоит? — лениво спросила соседка слева.
— А вот кто угодно, милая, — боярыня поставила чайник и понизила голос до того полушёпота, с которого в этих домах начинается всё интересное. — При мне девица выбирала бархат по восемнадцать рублей за аршин. Из тех, знаете, у кого всё на виду и ничего своего. Щупала и трещала на всю лавку, что её накануне возили ужинать в «Ривьеру» и что устрицы, оказывается, холодные.
Дамы пронзительно засмеялись.
Полина смеялась вместе со всеми, и рука её с чашкой не дрогнула, потому что прожитые годы научили её держать маску не хуже прочих. Внутри у неё в это время шла усиленная работа мысли.
Ривьера стояла на Усадебной улице, в нижнем этаже гостиницы, и Полина бывала там дважды с Тимуром. Чашка кофе стоила столько, сколько писарь в казённой конторе получал за неделю. Ужин на двоих, с вином и горячим, вставал в четыре его месячных жалованья, и это без чаевых. Публика там начиналась с крупного купца, и садились в том зале не есть, а показывать, что могут могут себе позволить не считать деньги. Во сколько обойдётся вечер, всякий понимал ещё у гардероба.
— А кавалер-то у неё кто? — Полина озвучила вопрос ровно тем скучающим тоном, каким поддерживают умирающий разговор.
— Да никто, — фыркнула боярыня. — Она сама сказала: коммерсант. Ирина Львовна его в окно видела, ждал у крыльца. Немолодой, в дешёвом сером костюме, портфельчик под локтем. Конторская мышь, милая моя. Приказчик или писарь из государевых, тут и гадать нечего.
Разговор покатился дальше, к тому, что нынче всякая может завести себе покровителя, что раньше подобного не бывало и что на такой особе хороший бархат просто пропадает.
Полина уже не слушала.
Мелкий чиновник в поношенном костюме просидел вечер в ресторане, куда таким, как он, дорога заказана, и платил за девицу, которая наутро приценивалась к бархату в шляпной лавке. Так не тратят. Кто живёт не по средствам, тот тянет понемногу и постоянно: соседи считают, портной ждёт, долги растут, и через год человек прогорает у всех на глазах. Здесь было наоборот. Здесь всё ушло за один вечер и разом, а перед тем этого человека в таких ресторанах не видел никто и никогда — иначе боярыня не назвала бы его конторской мышью, а узнала бы в лицо, как узнают завсегдатая.
Досидеть до конца и не уехать первой стоило ей большого труда.
В машине, кутаясь в шубу и глядя на плывущие мимо фонари, гидромантка обошла свою находку кругом и честно перечислила себе, чего у неё нет.
Имени не было. Заведение сплетня назвала, вечер обозначила приблизительно, кавалера обрисовала так, что под описание подходила половина канцелярских служащих княжества. Даже полная удача не давала ничего: мало ли писарей копило три года на один такой ужин, чтобы разок в жизни шикануть, посидев барином. Ни один суд не принял бы к рассмотрению разговор о шляпках, а Гальчин, услышав такое, вздохнул бы, потёр переносицу и сказал бы своё «это следствия не касается».
Значит, разговор следовало превратить в конкретную улику.
Метрдотель Ривьеры вышел к ней в первом часу ночи, застёгиваясь на ходу, и по одному его виду читалось всё, что он думает о поздних посетительницах. Полина назвала себя. Метрдотель выпрямился, и выражение его переменилось разом, как свеженарисованная вывеска.
Она не показала ни бумаги, ни печати, дающей ей какие бы то ни было полномочия. Их у неё попросту не было. Однако всякий в княжестве знал сподвижницу Великого князя. Ландграфиня села за столик у окна, попросила чаю и сказала, чего хочет, тем спокойным тоном, каким объясняют очевидное: ей нужна подшивка счетов за последние две недели, и нужна на четверть часа для просмотра здесь же, за этим столом.
— Ваше Сиятельство, при всём моём уважении, — метрдотель развёл руками, — заведение не даёт конфиденциальной информации о наших гостях. На этом принципе мы и держимся.
— Я спрашиваю не о гостях, а о документах, — Полина сняла перчатки и положила их на скатерть. — Вы подаёте гостю на просмотр… пречек, так это у вас, кажется называется, с блюдами и итогом, и забираете обратно вместе с деньгами. Мне интересует вечер, когда у вас поужинал человек, которому ваше заведение явно не по карману, и стол, за которым это случилось. Имён вы мне не назовёте, и я их не прошу. Я знаю, что он был с молодой девушкой, которая ела устрицы.
Метрдотель поднял брови: посетительница знала про изнанку его заведения куда больше, чем ей полагалось. Потом помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы взвесить два неприятных для себя исхода и выбрать меньший из них, но подшивку всё же принёс.
Пречеки в Ривьере писали от руки на узких синеватых бланках и подшивали по дням. Перебирая их, гидромантка видела ровно то, что и ожидала: ужины по семь, по двенадцать, по двадцать рублей, редкие праздничные за полсотни, две свадьбы и один купеческий загул на триста с лишним, расписанный по фамилии плательщика.
Нужный оттиск лежал между вторником и средой и был выписан на сто восемьдесят два рубля сорок копеек. Стол четвёртый у колонны. Плательщик не назван.
Полина смотрела на него дольше, чем требовалось, потому что вдоль левого края шёл карандашный столбик. Кто-то выписал строки заново, одну под другой, ровными цифрами, сложил и вывел итог, и итог сошёлся с проставленным в счёте до копейки. Почерк был мелкий, каллиграфический, с той особой посадкой цифры, которую даёт не рука, а привычка.
Тот, кто здесь ужинал, не глянул на итог и не отмахнулся от него, а взял карандаш и пересчитал его по строкам.
— Викентий Павлович, — Полина подняла глаза, — этот лист я забираю. Расписку вам оставлю какую угодно.
— Ваша Светлость, отчётность…
— Отчётность переживёт, — она уже выдёргивала лист из подшивки, и пальцы у неё не дрожали. — А вам я советую забыть, что я сюда приезжала. Не ради меня, ради вашего же заведения.
Гальчина она застала там же и в той же позе, в какой оставила накануне вечером, и, рассказав всё, что удалось узнать, положила ему на стол синий оттиск с карандашным столбиком по краю.
Он читал долго. Дважды перевернул оттиск, зачем-то поглядел на просвет, потом снял очки и уставился на неё усталым взглядом.
— Сударыня, — начал он, укладывая очки на подшивку, — я вам верю, и вы, скорее всего, правы. Подшить это к делу я всё равно не могу. Что у меня на руках? Сплетни да чек без имени. Я приду с этим к прокурору, прокурор спросит фамилию обвиняемого, и я ему отвечу «некто в сером костюме».
Следователь потёр переносицу и надолго уставился на поля, затем поднялся, прошёлся по комнате и остановился у окна, за которым не было ничего, кроме темноты и снега. — Я доложу Григорию Мартыновичу.
— Что это даст?
— У начальника Сыскного приказа, — следователь обернулся, и в голосе у него впервые за эти дни проступил азарт, — бывает доступ к средствам, каких у меня нет. Утра вечера мудренее, сударыня. Завтра нам обоим понадобится свежая голова.
* * *За полгода в Угрюме Хоакин Вела так и не привык к тому, что его теперь возят, как уважаемого человека.
Тридцать лет он входил в присутственные места одним и тем же способом: через чёрный ход, с чужим именем на языке и с готовым путём отхода, просчитанным до последнего переулка. Теперь его сажали в тёплую машину, везли по адресу и заботливо открывали перед ним дверь, а он всякий раз ловил себя на том, что по привычке считает окна и прикидывает, куда бежать. Отучиться не выходило. Иберийский самозванец сидел в нём глубже, чем новая присяга.
Дон Родион вызвал его после полудня и уложил всё дело в три фразы; этой своей манерой начальник разведки нравился Хоакину едва ли не больше всего.