Император Пограничья 29 (СИ)

Тогда мне рассадили бедро так, что я чудом не истёк кровью и сутки пролежал в бреду. Четыре тысячи человек стояли и ждали, пока я очнусь, потому что каждый сотник знал свой кусок, а целое знал я один. На второй день противник уже ушёл за реку с обозами, до которых мне оставался один переход.
После этого я приблизил к себе двух человек и велел им вызубрить всё, что знаю сам. Один не справился с ответственностью, второй оказался умнее, чем ему полагалось, и его пришлось убрать. Тогда я не понимал главного, а теперь понимаю: заменять голову другой головой бессмысленно. Ставить надо не человека, а порядок, который переживёт любую голову. Армия, которая держится на одном лишь полководце, умирает вместе с ним.
  
Синеус по одной лишь фразе сообразил, к чему я клоню и размышлял, наклонившись вперёд и поставив локти на колени.
— Штаб… — брат выпрямился.
— Штаб.
— Он у меня третий месяц придуман, — Синеус второй раз за вечер постучал себя по виску. — Весь, до последнего стола. Вот только на бумаге ни строки…
— Выкладывай.
Дальше говорил он, а я подливал клюковку и слушал.
— Оперативный отдел с круглосуточными сменами, чтобы донесение из любого полка в любой час падало не в мою личную стопку, а на общую карту. Суточные сводки со всех шести полков по единой форме, одинаковой до последней графы, иначе через месяц каждый начнёт писать по-своему и сводить это будет некому. Аналитическое отделение, три или четыре офицера, которые никем не командуют, а только копят и сравнивают: картотека тварей, журналы миграций, потери по полкам за годы.
Синеус помолчал.
— Начальником штаба надо ставить Огнева. Другого полковники не примут, а мне его жалко: он свой полк любит.
Огнева я бы выбрал и сам. Тридцать лет службы, три ряда планок, трофейный меч Кощея, полученный при всём Угрюме, и вдобавок он уже перестроил маршруты своего полка по чужой карте, а это в его возрасте дороже присяги.
— Выбор верный. Раз третий месяц придуман, что мешало?
— Три вещи, — брат вытер пальцы. — Первая простая. Штаб — это тридцать с лишним офицеров, и все они у меня по полкам заняты. Снимать оттуда нельзя, оголю рубеж. Брать со стороны не на что: таких должностей в моей смете нет и не было.
— Будут, — я потянулся к яблокам. — Штат распишешь сам, деньги выделю. Дальше.
— Дальше Огнев. Вынуть его из владимирского полка, значит сломать лучший полк, какой у меня есть. Он его под себя строил не один год. Заменить некем: я три месяца ждал, пока кто-нибудь дорастёт, и никто не дорос.
— И не дорастёт, пока Огнев сидит на месте. Полк он сдаст тому, кого сам вырастит, и это будет его первая задача на новом месте, прежде всяких бумаг. Дай ему полгода сроку. Не управится, грош ему цена как начальнику штаба.
Брат подумал и кивнул: довод его устроил.
— Третья хуже, — Синеус понизил голос, хотя слушать нас было некому. — Пока всё замкнуто на меня, покупать в корпусе некого. Меня не купишь, не запугаешь и не убьёшь насовсем, врагу со мной работать нечем. А появится человек, способный поднять по тревоге два полка моей рукой, появится и тот, к кому идти. К Огневу подойдут, брат. Не в этом году, так в следующем, и подойдут, быть может, не с деньгами, а через дочку его или через внуков.
Тут он был прав, и правота эта мне не понравилась.
— Подойдут, — согласился я. — И это всё равно дешевле, чем корпус, который двое суток стоит и ждёт тебя с Оки. За Огневым присмотрит Коршунов, я распоряжусь.
— Не любишь ты такого.
— Не люблю, но порядок, который держится на одном человеке, я люблю ещё меньше, — я подвинул ему стопку. — Значит, так. Штат и деньги на мне, приказ подпишу на неделе. Составишь перечень: вот эти решения Огнев принимает сам, вот эти согласует, вот эти обязан отложить до твоего возвращения. И прогонишь всё на учениях прежде, чем понадобится всерьёз: назначишь день, объявишь себя убитым и посмотришь, что сделает штаб.
— Убитым, — повторил Синеус с непередаваемым выражением, и мы оба фыркнули.
Отсмеявшись, он налил себе ещё и сказал то, ради чего, я думаю, и затевал весь этот разговор.
— Есть у меня свой резон, и он тебе не понравится, — он покрутил стопку. — После Рыбинского меня боятся. Не уважают, а именно боятся, и это разные вещи. Дьяков передо мной стоит навытяжку, Златоусов перестал огрызаться, и я вижу, как они смотрят: не на командующего смотрят, а на то, что при них билось со Женцом и не сдохло, — он поставил стопку на стол. — Страх — плохой фундамент. Он держит ровно до тех пор, пока его источник рядом. Пусть подчиняются системе, а не бессмертному.
Я налил и ему, и себе.
— Надо же, что-то умное сказал.
Синеус хмыкнул.
— Представь себе. Иногда я говорю умное, — согласился брат. — Раз в год.
Во второй заход в парилку он попросил поддать погуще, и я не жалел ни воды, ни веников. Разговор в парилке не идёт, там либо молчат, либо ругаются на жар, и мы ругались. Вышли распаренные до свекольного цвета, вывалились в предбанник, и Синеус, обтираясь простынёй, продолжил ровно с того места, где мы остановились, будто и не прерывались.
— Со штабом ясно. Есть вторая беда, и она хуже первой, потому что первую я осознал, а вторую увидел полчти случайно.
— Говори.
— Мы слепые, — он сел и упёрся ладонями в колени. — Я не про дозоры. Дозоры патрилируют. Мы слепы там, где кончается одно ведомство и начинается другое. Помнишь пропажи в северных деревнях? Каркоза… У Коршунова это лежало под приоритетом Б, и лежало правильно: он ищет шпионов и заговоры, а не пропавших мужиков. Полки на местах списывали всё на Бездушных и тоже были правы по-своему, потому что в Пограничье ну на кого ещё списывать. Староста писал воеводе. Воевода отписывал наверх, — он поднял на меня глаза. — У каждого был свой кусок узора, и каждый со своим куском обошёлся честно. Целого не видел никто.
— Что предлагаешь-то?
— Два кресла в штабе, — брат разогнул наконец спину. — Первое человеку Коршунова. Не связной и не гость раз в месяц, а свой стол и право сидеть на совещаниях наравне со всеми. Всё, что у разведки лежит под приоритетом Б и хоть как-то связано с Алчущими… с Бздыхами, должно стекаться ко мне: слухи, купеческие жалобы, пропажи скота, чьи-то странные покупки. Коршунову это мусор, а у меня из такого мусора на карте складывается гнездо. Как думаешь, даст он мне такого человека?
— Даст с охотой, — отозвался я. — Ему это ничего не стоит, а мне закрывает полстраны. А второе кресло?
— Своя разведка при корпусе, в дополнение к полевым дозорам. Свои люди, свои каналы, своя связь. Чтобы, когда у Коршунова руки заняты Астраханью или Ригой, я не сидел слепым.
— Ревности не боишься? — ухмыльнулся я.
— Коршунов первый скажет, что чужую работу делать не нанимался, — брат мотнул головой. — Он мне это уже говорил, и не один раз.
— Скажет, — согласился я. — Теперь третье кресло, о котором ты не подумал. Посадишь у себя комтура от Ордена. Того же Бронислава Стойкого. Он ведь с твоими ребятами уже дрался на Рыбинском море?..
Синеус поднял на меня светлые, почти серые глаза с тёмным ободком по краю, и в них было ровно то, чего я ждал: не возражение, а работа мысли.
— Обоснуй.
— Рыцари ходят рейдами туда, куда твои полки не дотягиваются, и видят то, чего не видит никто, а докладывают Дитриху, и на этом всё кончается, — я разлил остатки настойки. — Второе. После Водяных Орден и Стрельцы повязаны кровью, у них общая стела, и на ней имена вперемешку. Кровь — вещь хорошая, только её хватает на одно поколение. Пусть срастаются и по службе, тогда через десять лет некому будет вспоминать, что они были разными армиями. Стойкий подходит: он южную крепость держал три года, он с твоими уже работал, и он не болтун.
  
— Дитрих отдаст?
— Отдаст, — тут я не колебался. — Дитрих — мужик умный. Понимает, что так Орден получит доступ к данным, которых без этого у них не было бы, и к операциям, которые прошли бы без них. Да он за место при твоём штабе ещё и приплатит, а после будет всем рассказывать, что это его мысль.