Император Пограничья 29 (СИ)
Я открыл рапорт.
* * *Дом купца первой гильдии Ивана Михайловича Гарелина стоял окнами на его же фабрику, и князь Вениамин Савельевич Дулов весь вечер видел за плечом хозяина освещённые корпуса: три смены, восемь сотен станков; пропитание трети города зависело от одной семьи. В кабинете, где, кроме князя, собрались девятеро, роскоши не водилось. Дубовые шкафы, конторка, на стене под стеклом образцы ситца за сорок лет; хозяин таких стен мог позволить себе говорить с князем прямо и пользовался этим правом ровно настолько, насколько требовало дело. Среди бумаг на столе Дулов заметил стопку свежих газет. Передовицы были брянские.
— Не подумайте, что мы вздумали решать за вас, Вениамин Савельевич, — начал Гарелин, когда прислуга вышла и двери закрылись. — Решать вам, на то вы князь. Просим об одном: прежде чем решить, посмотрите на то же, что видим мы. Говорить буду не о суеверных страхах, а о фактах.
Говорил он негромко, без единой угрозы, и оттого каждое слово воспринималось серьёзнее крика. Первый факт фабрикант вложил, как патрон в барабан револьвера.
— Затеянная Великим князем реформа. Аренда вместо барщины — только первый шаг, и Платонов этого не скрывает: на весь свет объявлено, что после нового года выйдет указ о полной воле и о переводе земли в крестьянскую собственность. Сроки названы, до февраля рукой подать. Теперь примерьте это на нас. Отпустите ткачей, и половина уйдёт в первый же год: кто на землю, кто на казённые заказы во Владимир. Дешёвые руки — всё, на чём стоит ивановская цена. Не станет их, и корпуса пойдут под склады и притоны.
Всё это Дулов знал и сам: об указе в Содружестве говорили громче, чем о очередной интрижке князя Бабичева. Примерить обещанную волю к ткацкому производству он до этого вечера не удосужился, а промышленники, судя по лицам вдоль стола, удосужились давно.
— Второе, — Гарелин налил себе воды, но так и не отпил. — Год назад я сказал бы: прижмут — переведу фабрики в Рязань, подальше от Владимира. После недавнего суда в Белой Палате я так не скажу: до Рязани он дотянулся, не введя ни единого солдата. Расписал соседям цену упрямства, и Долгоруков открыл ворота сам. Теперь говорю: уведу в Тверь. Пока могу — в Тверь. Со мной уйдут восемь тысяч рабочих мест. Кем вы останетесь, князь, в городе ткачей без ткачества?
Ответа он не ждал и продолжил тем же ровным голосом:
— Третье — Меншиков. Первый делец Содружества, полстраны ездило на его машинах. Итог: пятнадцать лет каторги, титул отбирают, дело раздербанили конкуренты. Вот что при Платонове бывает с большим делом, вставшим поперёк его интересов. Пусть каждый за этим столом спросит себя, у кого из нас дело маленькое?..
По кабинету прошло движение, хотя Гарелин ничего для этого не сделал: кто-то потянулся к графину, кто-то принялся нервно разглядывать свои ладони.
— Юсупов, — негромко подсказали с дальнего конца.
— Четвёртое, да. Суверенный князь, зарубленный в собственной усадьбе на глазах у всего света. Прав он был или нет, судить не берусь. Смотрю на итог: Платонов не завоёвывает несогласных. Несогласные при нём просто умирают.
Пятый факт Гарелин приберегал, Дулов понял это по паузе.
— Вы ездили осенью к соседям, Вениамин Савельевич. Ковров, Покров. Говорят, видели довольного Трубецкого, школу, отменные дороги. Я верю, что там и вправду кисельные реки и молочные берега, а теперь вспомните, в чём убеждена половина Содружества: при владимирском князе люди говорят то, чего говорить не собирались. Палата эту идею похоронила по всем правилам, с музыкой, однако слухи-то остались. Спросите про Платонова кого угодно, из тех, кто ему служит, все довольны. Вот только так не бывает. Люди мелочны и обидчивы, и начальство хулят за его спиной только в путь. Не сомневаюсь, вы и сами способны сложить дважды два, отчего Платонова только нахваливают. Так чего после этого стоит ваша поездка?..
Единственное твёрдое знание, добытое собственными силами и последние месяцы служившее ему опорой, обесценилось за одну фразу. Возразить было нечем. Доказательств у людской молвы изначально не имелось, потому и опровергнуть её какими-либо фактами было тяжело.
— Шестое — топливо, — Гарелин кивнул на окно, за которым стояла зимняя тьма. — Контракт на обмундирование щедр, я проверял цифры и выглядят те заманчиво. Только гляньте на заказчика. Земли его мёрзнут в очередях у колонок, и его же люди винят его чугунку. Казна тушит топливный пожар. Контракт хорош, пока у заказчика есть чем платить. Будет ли этой казне чем платить через год — вопрос открытый.
Дулов пригорюнился.
— И седьмое, последнее. Кострома, — голос фабриканта впервые отвердел.
Дальше Дулов мог не слушать: это он знал сам и помнил не из чужих рассказов. В семьдесят седьмом году костромской князь Баратаев пришёл на Иваново-Вознесенск войной. Город отбился, но хоронил своих неделю; Дулов, тогда молодой наследник, запомнил не сражения, а очередь подвод к кладбищу. Кострому здесь не простили, но и не трогали тридцать с лишним лет: силы были равны, и обе стороны это знали.
— Равенства больше нет, — Гарелин выговаривал слова медленно и тяжело. — Теперь глядите, что выходит. Кострома нынче ландграфство одного из людишек Платонова, и за ней стоят восемь других земель. И нам предлагают самим пойти под ту же руку, сделав вид, что между нашими городами ничего не было? И куда тогда девать пролитую кровь?..
Семь фактов лежали перед князем, и добавить к ним было нечего. Гарелин выждал и ударил напоследок — уже не по самому делу, а по человеку:
— Купеческую арифметику мы знаем и с ней не спорим: выгода настоящая, если Платонов останется на плаву. Вопрос другой, Вениамин Савельевич. Вы хотите продолжать жить князем своего города или приживалой при чужом? Что вам дороже — Платоновские посулы или Иваново?
Дулов молчал, и никто его не торопил.
Он чувствовал себя зерном между жерновами, и оба жёрнова вышли из одних и тех же гильдий. Торговая их половина съездила в Угрюм, пересчитала барыши и вторую неделю осаждала князя, переводя каждый день его молчания в убыток. Промышленная сидела за этим столом и требовала об Угрюме забыть: кто возит и торгует, тому Платонов сулил прибыль; кто владеет станками — тому разорение. Хорош князь — зажат в родном городе своими же поддаными. Цифры были честными, он проверял их сам. И семь фактов были честными. В том и состояла ловушка: врать здесь никому не требовалось.
Вассальства Дулов не боялся и последствий его не преуменьшал. Ещё из прошлой поездки он привёз трезвую мысль: на владимирском складе Иванову присмотрена полка, ведь дельных хозяев Платонов не снимает, и торговаться остаётся об условиях согласия. Два месяца он с этой мыслью прожил и почти свыкся, даже с тем, что потеряет независимость. Гарелин за вечер сдвинул в этом расчёте одно, зато главное. Торговаться Дулов собирался от имени города, который знал: фабрики, представители купеческой гильдии, тысячи ткачей за работой на станках. Откровение же Ивана Михайловича говорило о том, что до полки Иваново-Вознесенск доедет другим: фабрики уйдут в иные княжества, ткачей заберёт реформа, и вассальный князь Дулов будет представлять при сюзерене пустеющие корпуса. Цена согласия, о которой он думал торговаться, таяла на глазах, а с нею и смысл торга.
По факту Гарелин своего добился, хотя и не так полно, как хотел. Твёрдого «нет», которого ждал этот стол, князь не даст; согласия, которого ждали купцы, не даст тем более. На полку он не встанет, но и рвать с Угрюмом начисто тоже не станет. Всё в жизни можно поменяться…
Домой Дулов вернулся за полночь и сел за письмо, никого не позвав. Приглашение приехать в Угрюм вторую неделю лежало в ящике стола; его князь отложил в сторону и объяснил себе это честно. Те самые слухи… Съезди он туда и вернись согласным, он до конца дней спрашивал бы себя, сам ли решил или его заставили, а на этот вопрос он себе отвечать не хотел.
Три черновика ушли в камин. Слова он выбирал долго, вычёркивая всё, что отдавало вызовом. Мосты он жечь не собирался.