Император Пограничья 29 (СИ)

  
Император Пограничья 29
   
Глава 1
 
Деловая поездка в Кострому съела весь день. Из Угрюма мы выкатились двумя машинами ещё затемно, добрались к середине утра, и до самых сумерек я улаживал с ландграфом Черкасским цифры и сроки. Четыре часа тряски туда, четыре обратно, вместо сорока минут лёта — такого я не собирался прощать даже собственному складу. Тронулись назад уже в темноте, и я устроился на заднем сиденье головной машины, рассчитывая продремать до самого дома. Гаврила вёл ровно, без лихости, сберегая и подвеску, и мой сон; вторая машина, с четвёркой гвардейцев, держалась позади.
  
— Дольёмся у развилки, Прохор Игнатьевич, — виновато подал он голос на середине пути. — Ландграфские отпустили в обрез, у них у самих всё на счету. До города дотянем, только я на донышке возить вас не приучен. У развилки частная колонка, сколько езжу, столько торгует.
— Заезжай.
Колонку мы увидели заранее и вовсе не по вывеске: у съезда с тракта дрожало зарево огней. Хвост очереди выползал с площадки на обочину — полтора десятка машин, лакированные красавцы с гербами на дверцах да конторские грузовички чьих-то заводиков и мастерских. Машина в Содружестве — удовольствие дорогое, и очередь собралась под стать: мёрзла тут сплошь знать, вернее, мёрзли её шофёры, посланные хозяевами привезти хоть что-нибудь. Моторы никто не глушил, экономить начнут завтра, и над площадкой висело сизое облако выхлопа, подсвеченное фарами. В багажниках и кузовах поблёскивали канистры: брали впрок, на завтра, в которое никто не верил, и каждая канистра в чужом багажнике подгоняла очередь лучше кнута. Над колонкой торчал щит из свежей доски с криво выведенной надписью: «Отпуск — тридцать литров в одни руки».
Глядя на это, я отметил, что подобные надписи от руки в кризис стареют быстрее молока: утром на этой доске наверняка стояло «пятьдесят», к обеду «сорок», а слово «тридцать» писавший выводил уже с ненавистью.
— Вот тебе и дольёмся… — мрачно протянул Гаврила, пристраиваясь в хвост.
Я вышел размять ноги. Темнота и дорожное пальто без герба делали меня человеком без имени, и это меня устраивало: в очередях говорят вслух ровно до тех пор, пока не знают, кто слушает. Гвардейцам из второй машины я махнул оставаться на местах.
У колонки ругались.
Начиналось всё, судя по крикам, буднично: заправщик, тощий парнишка в тулупе с чужого плеча, опознал в очередном шофёре дневного знакомца. Тот уже заправлялся в полдень, а теперь пригнал ту же машину заново, рассчитывая на темноту и короткую память. Память у парнишки оказалась длинной, у очереди — ещё длиннее.
— Норма в одни руки! — надрывался кто-то из середины. — А у его барина, выходит, четыре руки!
— Барину моему прикажешь пешком ходить⁈ У барина моего лесопилка без солярки стоит! — непонятно к чему заорал водитель, наплевав на логику, ведь отпускаемые на этой заправке тридцать литров не могли спасти производство.
— У всех стоит!
Кто-то прыснул, разряжая напряжение.
Меж тем к колонке стягивались тулупы и ватники, крик набирал силу, и парнишка вертел головой между спорщиками, как между жерновами. По его лицу читалось главное: норму придумал не он, спрашивать будут с него, и бить, если до того дойдёт, тоже будут его, а против барского слова у него нет ничего, кроме кривой доски над головой.
Рядом со мной, у древнего грузовичка, сменившего пятёрку владельцев, курили двое шофёров. Пожилой, в собачьей шапке, дымил спокойно, по-хозяйски; молодой зыркал то на очередь, то на скандал, и папироса у него погасла.
— С чего оно так-то, а? — молодой кивнул на щит. — Сроду такого не было, чтоб бензин по счёту.
— С того, — старший затянулся и сплюнул под колесо, — что великий князь чугунку свою кладёт. Слыхал? От Угрюма до Мурома, а дальше, говорят, до самой Волги потянет. Возчикам эта чугунка, что гроб с музыкой. Вот бензин и прижали: посуху возить станет нечем, все грузы сами на рельсы переползут. Умно придумано.
— Ишь ты… — молодой покачал головой с уважением, какого заслуживает всякая складная подлость. — А я думал, случайность.
— У них случайностей не бывает. У них расчёт.
— А сам-то он на чём ездит? — не унимался молодой. — Тоже, поди, в очереди стоит?
Старший глянул на него, как на убогого, и не удостоил ответа. Вопрос и правда был глупый: князья в очередях не стоят, это знает каждый младенец. Я мог бы рассказать ему про сухие баки собственного вертолёта, и он не поверил бы ни единому слову.
Слушая всю эту ахинею, я размышлял о том, как меня хоронят вместе с извозом.
Злость поднялась горячей волной, и первым нелепым желанием было простейшее: повернуться, назваться и посмотреть, какого цвета станут их лица. Желание я задавил: спорить с толпой — занятие для дураков и глашатаев. Вместо этого я разобрал услышанное по фактам, привычно, как чужой боевой порядок. Слух был нелеп от первого слова до последнего: тепловозу солярка нужна не меньше, чем грузовику, моя же стройка возила щебень и шпалы этими самыми грузовиками, и душить извоз означало резать собственную экономику. Логика против слуха была бессильна, потому что держался он не на логике и не на фактах. Очередь мёрзла у пустеющей колонки и хотела одного: отыскать виноватого, желательно с гербом и чтобы ему можно было безнаказанно накостылять. Я подходил по двум статьям из трёх.
Спор у колонки тем временем дорос и до хозяев.
Из лимузина с грифоном на дверце выбрался сухой старик в бобровом воротнике и пошёл к колонке, не глядя по сторонам, походкой человека, отродясь не стоявшего ни в одной очереди и не собирающегося начинать это глупое дело. Шофёры перед ним расступались. Заправщик съёжился.
— Мой род, — голос у старика оказался неожиданно зычным, — защищал эту землю, когда предков остальных господ ещё не пустили дальше передней! Я не намерен ждать позади мужичья!
— Ждать не намерены, — из машины через три позиции уже шёл ему навстречу второй, плечистый, лет тридцати пяти, в пальто без знаков различия. Подойдя, он смерил старика взглядом сверху вниз. — Понимаю. Тяжело с непривычки. Мои люди в последний Гон удерживали крепостные стены, пока ваш род держал абонемент в столичной опере. Если здесь кому и положено первое место, то не за древность родословной.
— Щенок!
— Пустозвон.
Старик рванул с руки перчатку. Я повидал немало способов умереть, от достойных до дурацких, но смерть на дуэли за тридцать литров бензина не лезла ни в какие ворота: по нынешним ценам это было ещё и расточительно. Очередь подалась вперёд в предвкушении: дуэль у бензиновой колонки обещала стать лучшим событием сезона, и назавтра о ней рассказывали бы по всем трактирам княжества. Шофёры обоих господ уже протискивались к хозяевам, кто с лицом секунданта, кто с лицом человека, которому завтра искать новое место работы. Боковым зрением я заметил, как во второй нашей машине приоткрылась дверца и тут же закрылась: гвардейцы оценили расклад и ждали знака. Знака я не дал. Чужая глупость не повод для моей охраны возбуждаться.
Конфликт, сам того не желая, оборвал заправщик. Пока дворяне стояли грудь в грудь, он продолжал отпускать очередь и теперь тонко, с чистым отчаянием крикнул поверх голов:
— Кончилось! Господа, всё! Сухо!
Очередь выдохнула разом и осела, как тесто. Кто-то выругался, кто-то засмеялся страшным смехом, передние машины начали неуклюже выворачивать с площадки. Старик и плечистый остались стоять друг против друга посреди этого разъезда с перчаткой на весу, и неродившаяся дуэль их умерла сама собой: делить стало нечего. Драться из-за места в очереди к пустой колонке не стал бы и гимназист.
  
Первые люди княжества мерились древностью голубой крови из-за трёх вёдер горючего. От этого зрелища хотелось вымыть руки с мылом.
— Разогнать? — с надеждой спросил подошедший Гаврила.
В гвардии на любой вопрос мироздания есть два ответа, и второй из них — «разогнать».