Яйца всмятку (СИ)

— Да так, — откашливаюсь, — Шутку вспомнил!
— Поделитесь? — робко произносит она.
— Чем? — уточняю я.
— Ну... шуткой.
Я хмыкаю:
— Вы не поймёте.
— Ну почему же? — Ольга расправляет плечи, чтобы добавить себе деловитости, — Вы хотите сказать, что у меня нет чувства юмора?
— Я сказал то, что сказал, — отрезаю.
— Какой же вы..., — она замолкает, не договорив и отворачивается к окну.
  
— И какой же? — теперь уже я требую продолжения.
Она упрямо молчит.
— Договаривайте, раз начали, — требую я.
— Это не я начала, это вы, — складывает она на груди руки, задирает нос кверху.
Помнится, когда она лежала у меня на руках, в полубессознательном состоянии, то была далеко не такой гордой. Смешанный запах духов и блевотины не вызывал во мне ничего, кроме желания поскорее сбагрить с себя эту ношу. А она исцарапала шею, впиваясь ногтями. Словно я мог уронить!
— Я слышал, новогодний корпоратив скоро, — роняю как бы между прочим.
— Да, — отвечает, — И что?
— Вы пойдёте? — интересуюсь я так, словно хочу пригласить.
Она снисходительно хмыкает:
— Ну, конечно! Я — главный технолог, мне положено там быть.
— М-м-м, — отвечаю, — А у вас на предприятии степень опьянения зависит от должности?
И чего это я так распоясался? Но уже не могу прекратить этот «баттл». Особенно, глядя на то, как она разом вспыхнула, как загорелись глаза и вся гордость слетела.
— О чём это вы? — интересуется Ольга.
Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида:
— Я в целом идти не собирался. Но, если вы снова напьётесь, пойду, посмотрю.
— Я?! — задыхаясь, произносит она, — Я не пью!
— Ну, конечно, — киваю с издёвкой.
— Я..., — запахивает она пальто, словно хочет заслониться от меня серым драпом.
— Женский алкоголизм, — я включаю поворотник, чтобы встать в правом ряду, — В отличие от мужского, неизлечим.
— Я..., — оскорбляется Ольга, — Да с чего вы вообще это взяли? Я не пью! Я всего лишь...
— Да, да, — с горечью соглашаюсь, — Всего лишь один раз. А потом и ещё один раз. А потом, не успеете заметить, как пьёте одна, ежедневно. И уже не можете жить без спиртного.
— Я смотрю, у вас богатый личный опыт? — принимает она оборону.
— Я справился с этой пагубной привычкой, и у вас получится, — давлю на «больную мозоль».
— Я не пьяница, ясно?! — взрывается Ольга.
Её праведный гнев так смешит. Щёки красные, глазки горят, из приоткрытого рта рвутся вздохи... И мне так охота добавить жару!
— В начале все так говорят, — пытаюсь быть абсолютно серьёзен.
Получается! Ольга вне себя. Пристыжена, растеряна и разозлена одновременно. Какая буря эмоций! И как это всё уживается в ней?
Мы как раз подъезжаем к «Пятёрочке», где она просила меня остановить в прошлый раз. Прежде, чем выйти, бросает на меня испепеляющий взгляд. Но я слишком холоден! На меня эти взгляды не действуют.
— Вы..., — пытается что-то сказать, а затем, передумав, бросает, — До свидания!
— И вам, — говорю. Наблюдаю её поспешный уход в боковом стекле.
Где-то на полпути к магазину она поскальзывается, сбивается с ритма. И остаток пути проделывает уже, семеня. Хорошо, не упала! Сорока.
Я усмехаюсь, нащупав в кармане браслет. Беру его в руку. Камушки тёплые, гладкие. Перебираю их пальцами.
«Раз, камушек, два, камушек, три...», — и взвинченный ею, мой мозг возвращается в норму. Только сердце ещё продолжает стучать. Непривычно и слишком ускоренно.
  
Глава 47
 
Оля
Очередное совещание кончается на «радостной» ноте. Открытие нашей булочной ожидается после нового года. Отдел кадров уже занимается подбором персонала, «рацион» разработан и одобрен моим ОТК. Кроме всего, в городе уже ведётся модернизация наших киосков. Раньше они были просто киосками с хлебом, а сейчас это — «элемент городской среды».
Выручка растёт. О чём повествуют финансовые отчёты. Однако и денег ушло немало, а поэтому тринадцатой зарплаты нам не видать, как своих ушей. Но это только в этом году! А в следующем, со слов Чебушева, будет и тринадцатая, и четырнадцатая и даже пятнадцатая. Ну-ну! Было бы сказано.
Когда все с недовольными лицами, покидают его кабинет, то я вижу, что из всех наименее недовольной является Лидочка. Её взгляд, адресованный Чебушеву, содержит в себе откровенный посыл. Он отвечает ей тем же! И как я могла не заметить? Вот с кем у него настоящий роман.
Но у Лидии Михайловны своя машина. Я — пожалуй, одна из немногих, у кого нет «колёс». Поэтому Чебушев вновь предлагает меня подвезти.
— Спасибо вам, Всеволод Радмирович, — благодарю его, — Но мне как-то неловко, что вы постоянно подвозите. Мне платят достаточно, я могу вызвать такси.
Чебушев посмеивается, собирая бумаги в аккуратную стопочку. Стоит отдать ему должное, он — аккуратист! Наш прошлый гендир был не таким аккуратным. В его кабинете был вечный бардак.
— Знаю, знаю, что можете, Ольга Викторовна, — благодушно кивает, — Но зачем?
— Чтобы не утруждать вас, — никак не могу натянуть колпачок на ручку.
— Ну, скажем так, утруждаюсь не я, а мой водитель, — отвечает Чебушев, — А ему, хоть так, хоть этак, везти меня в город. Так что...
— Мне кажется, он не слишком-то рад перспективе возить не только вас, но и меня, — говорю, вспоминая, с каким лицом его Саша в последний раз высадил меня возле «Пятёрочки».
— В чём-то вы правы, — с теплотой усмехается Чебушев, — Но Саша... Он раньше не был таким!
Мне в целом плевать, каким он был раньше, но я не решаюсь перебить начальство.
— Он был мажором, ну вроде меня, — расправляет плечи Чебушев, отчего мне с трудом удаётся подавить возникающий смех. Удивительно, как ему удаётся, при всей своей миниатюрности вызывать чисто женский к себе интерес?
— Трудно представить, — отвожу я глаза. Вот кем бы я могла вообразить себе его водителя, Сашу, так это военным, закрепощённым со всех сторон нормативными актами. Но уж никак не балагуром и весельчаком!
— Да, мы с ним дружим давно, потому я видел его в разных, скажем так, ипостасях, — продолжает Чебушев, — Это трагедия его так изменила.
Я замираю:
— Трагедия?
— Да, именно, — Чебушев тоже прекращает складировать вещи у себя на столе и задумчиво смотрит в окно, — У него жену убили.
Моё сердце, кажется, прекращает биение. Я так и сижу с открытым ртом.
— К-ак... убили? — только и могу выдавить.
Видно, что Чебушев уже жалеет о том, что сказал мне. Но пути назад нет! Он берёт со стола ручку «Паркер», которой ставит подписи на особо важных документах. Поигрывая ею, наверняка, чтобы снять напряжение, он говорит:
— Это давняя история. Кажется, в этом году исполняется десять лет.
Я затаилась. И слушаю. Даже боюсь спрашивать что-нибудь. Убили... Убили! О, Боже! За что?
Между тем, Всеволод Радмирович трогает кончик пера указательным пальцем. Сейчас он где-то не здесь, не со мной. Далеко, в давнем прошлом...
— Она ехала, кажется, от подруги. Был поздний вечер. А Саша был в ресторане. У него тогда ещё был ресторан! Она села в машину на парковке. А следом за ней сел... какой-то субъект. Он приставил к её горлу нож и велел ехать куда-то.
У меня перед глазами возникает картинка. Парковка, еле освещённая огнями. Машина. Скорее, всего, что-то женское, яркое. И девушка...
— Сколько ей было тогда? — я сама не заметила, как задала этот вопрос вслух.
— Ей..., — Чебушев хмурится, — Лет тридцать, кажется.
«Молодая», — думаю я. В тридцать лет я была уже мамой дважды. Интересно, а у них с Сашей был кто-нибудь? Я имею ввиду, дети были?
  
Слава Богу, что этот вопрос я задаю только мысленно. И Чебушев вновь продолжает описывать то, что он видит сейчас. Чего пока ещё не вижу я! Потому, что не знаю.
— Этот человек..., — он осекается, — Хотя, вряд ли его можно назвать человеком! Он завёз её в лесополосу. Там..., — у Всеволода Радмировича по лицу пробегает дрожь, желваки надуваются, он так сжимает ручку в кулак, словно нож держит, — Там изнасиловал, ударил ножом и бросил.