Яйца всмятку (СИ)

Кажется, я постоянно её упрекаю? Но это не так! Просто дочка всё время ведёт себя странно.
— Ну, ща, — машет рукой на меня.
— Не ща, а положи и поешь, я сказала! — повышаю я голос.
Катюха с обидой глядит. На голове у неё что-то в стиле Мэрилин. Благо, что Катька у нас не блондинка! Мы оба с Сорокиным тёмные. Он, правда, уже поседел.
— Что у тебя с волосами? — вопрошаю.
  
— А что? Это мокрые локоны. Круто же? — выпрямляется Катька и трогает волосы пальцами. Словно это парик.
— И что у вас в школе так ходят? — вздыхаю я.
— Как? — хмурит Катька фигурные бровки.
— Ну, вот так! С распущенными.
Для меня это — нонсенс. Мы в своё время ходили всегда, кто с косичками, кто с пучком. Но вот так безалаберно — нет!
— Ой, ма! Ты отстала от жизни. Тебе бы тоже причёску сменить не мешало. И цвет.
— Цвет чего?
— Цвет волос! — изрекает дочура.
— Знаток, блин, — вздыхаю я тихо.
Школа поблизости. Рядом живут одноклассницы. Я смотрю из окна, как они, встретив друг друга, дружной кучкой бредут по аллее наверх. Выдыхаю, почувствовав вдруг, что на кухне уже не одна…
Сзади муж. Встал всего в двух шагах от меня. Тоже смотрит в окно. Поверх моей головы.
— Оль, я должен признаться тебе, — произносит.
Я вижу следы недосыпа, щетину, помятость. Наверно, я выгляжу также. Интересно, он мылся шампунем? Но я не решаюсь спросить.
— Валяй! — говорю, принимаясь готовить себе перекус. Нужно что-то поесть. А то на нервах совсем отощаю.
Он грузно садится на стул. И вздыхает. Спиной ощущаю его прожигающий взгляд.
— Я тебе изменил, — говорит.
— Да неужто? — мой голос звучит иронично. А сердце подпрыгнуло так, что теперь оно бьётся под нёбом.
Женька снова пыхтит, выдыхает. Собирается с мыслями, видимо.
— Помнишь тот день, когда вы с Катюхой остались у матери. А я поехал домой, мне нужно было на смену?
— Ну, допустим, — припоминаю.
Он медлит:
— Я… Я ехал тогда, и увидел на обочине девушку. Она машину ловила. Было поздно уже и темно. Я подумал тогда: «Какого хрена она тут стоит?». Ведь кто-то посадит её, изнасилует, там… Не знаю! Убьет, может быть. Так и появляются всякие эти истории о пропавших девушках.
— Ага, — усмехаюсь я, чуть не отрезав себе пару пальцев, — И ты решил сам… изнасиловать?
— Дура что ли? Чё ты несёшь? — огрызается Женька.
По моему молчанию осознаёт, как не прав.
— Оль, прости! Просто я… весь на нервах. Полночи не спал.
«Он полночи не спал», — усмехаюсь уже про себя. А я целую ночь! Да, представь себе! Целую.
— Я просто решил подвезти. Мало ли. Думаю, чё с ней случится, потом буду винить себя, что не взял. Даже представил себе объявление на столбе. Мол, пропала девушка. И приметы. Помнишь, у нас висело однажды? Потом её нашли в лесополосе.
Было такое. Припоминаю. Несчастная. Жалко её.
— Ну, в общем…, — продолжает коряво, — Она на переднее села. Ну, мы проболтали о разном. Я на подъезде уже говорю. Типа, мне денег не надо. Я за так. А она мне: «Я тоже». И давай раздеваться.
Нож замирает в руках. Я поворачиваюсь к нему. Медленно, плавно. Женька сидит, опираясь локтями о стол. Голову держит в ладонях. Как будто она у него сейчас лопнет. Взлохмаченный, как воробей. На футболке заломы.
— И… что? — говорю не своим голосом.
Он выдыхает:
— И то. Она оказалась проституткой. Она там работала.
— Как мило, — рождаю я фразу. От которой мурашки по коже. Неужели, он трахнул её? Прямо в нашей машине? Какую-то шлюху с обочины. Прямо вот так…
— Я никогда, ты же знаешь! — восклицает, как будто прочтя мои мысли, — Но тогда переклинило, Оль! Просто завис. Думал: «Ну, разик». Ведь ничего же не будет от разика? С презиком. Я думал… Она же эта, ну как её? Жрица любви! Знает, наверное, разные штуки.
— И как? — говорю металлическим тоном, — Понравилось?
Женька сопит и мычит, закрывает руками лицо:
— Нет, Оль! Вообще не понравилось. Я потом так ругал себя. Даже думал тебе рассказать. Было стыдно. Но решил, что забуду. Просто возьму и забуду. Типа не было ничего. Типа это не я был вообще.
Вспоминается выдержка из статьи: «Передача половым путем, несмотря на использование презервативов, очень высока, поскольку презерватив не покрывает всю область гениталий, где могут находиться лобковые вши».
А ещё врачихино: «Однако, подхватить его проще всего именно через половой контакт. Причём, тесный и длительный! С человеком, у которого эта зараза уже прогрессирует».
Аппетит пропадает. Становится гадко. Охота помыться. Опять. И тошнит. Хотя нечем! Со вчерашнего вечера ела всего-ничего — бутерброд с колбасой и печеньку.
— Оль, ну скажи что-нибудь не молчи, — усталый Женькин голос возвращает меня с того света. Из мира, где всё хорошо. Где сегодняшний день мне привиделся. И эта история про проститутку — всего лишь страшный сон.
— А что ты хочешь услышать? — давлю из себя по слогам.
Он выдыхает:
— Ну, я же признался! Я мог бы соврать. И сказать, что не знаю, откуда. Что сам без понятия.
— Подожди, — осеняет меня, — Так ты знал? Ты что, знал и спал со мной? С… вшами.
Он убирает ладони, глядит на меня недоверчиво:
— Оль, да ты что? Я, если б знал, я б не спал! Я бы сроду не спал, если б знал.
— Но как ты мог не знать? И не чувствовать, — меня аж всю кривит, когда вспоминаю.
— Ну, вот такой я бесчувственный, да! — восклицает в сердцах, — Ну, может, чесалось чуток. Я подумал — бельё из синтетики.
— Я сроду тебе из синтетики не покупала, — говорю, — Ни трусы, ни носки.
— Оль, ну прости! — с болью в голосе просит Сорокин.
Я молчу. Я пока не усвоила эту историю. А потому не решила, возможно, такое простить, или нет.
— Тебе лечиться надо! — бросаю. Отхожу к окну. И смотрю сквозь него на окружающий мир.
Утром позвонила на работу. Взяла без содержания, сказалась больной. Так оно, по сути, и есть! Инка звонила, справлялась. Соврала подруге, что дико простыла. Жар, озноб и т. п.
Одна ложь порождает другую. Сорокин заставил меня им всем врать. А что будет дальше? Вообще без понятия.
— Я вылечусь. Я уже записался к врачу, — пытается он оправдаться.
— Зачем? — недоумеваю я. Хотя ещё буквально вчера отправляла его на приём.
— Как? Чтобы знать, чем лечиться, — отвечает Сорокин.
— Я всё знаю! — бросаю, — Шампунь и мазь. Только нужно сначала побриться.
— Ну…, — отвечает он, — Нужно, так нужно.
— И не только в паху, а везде! — добавляю со знанием дела. У самой-то волос кот наплакал. Подмышками только.
— Зачем это? — хмурится Женька.
— Затем! — говорю, — Я читала, что эта пакость не только между ног селится. Её вполне устраивают волосы на теле.
— А голову, чё? Тоже брить? — восклицает Сорокин, ладонями оберегая свою сокровенную плешь.
— Нет, голову не нужно, — вспоминаю статью, где говорилось о том, что структура волос на голове и на теле разная. Оттого головные вши на подмышках не селятся. Боже ты мой! Я теперь всё знаю о вшах. Как мне с этим жить?
— Ну… Я побрею, — кивает он, — Там, где достану.
— Везде, — повторяю, — Вез-де!
— Ну, — ухмыляется Женька, — Где, везде, Оль? Ты сама-то подумай! Как я спину побрею, к примеру? А у меня там волос до фига! Руки и ноги, чё, тоже брить надо?
Он поднимается.
— Да! — говорю, — А иначе они переждут и опять атакуют тебя. И это будет продолжать бесконечно.
Он раздражается, строит гримасы:
— Ну, ты тоже, блин! Ты начиталась там всякой херни, в своём интернете! Ага, бриться! Сравнила себя и меня!
Я усмехаюсь: «Что правда, то правда».
— Но не я принесла эту пакость в наш дом! — говорю по слогам.
— Ты думаешь, я типа рад, что так вышло? — сокрушается Женька, — Да знала бы ты, как я грыз себя после! Я ночи не спал! Я стыдился в глаза посмотреть. И тебе, и Катюхе.
  
— Не знаю, — поднимаю я брови, — Мне казалось, ты преспокойненько жил. До вчерашнего дня. Пока я тебе не сообщила. А так бы и дальше жил! Пока у дочери вши не появятся.