Яйца всмятку (СИ)

Я хватаюсь за эту фразу. Вот он, подходящий момент.
— Катюш, а что тебе Андрей рассказал? Ну, про отца.
Катька прекращает смеяться. Серьёзнеет:
— Да, ничего нового, — машет рукой, — Я итак уже знала.
— Что? — недоумеваю, — Что ты знала?
Катька кусает губу:
— Ну, что он с кем-то встречается. Я только не знала, как тебе рассказать! И надо ли.
Она теребит трубочку от коктейля. И на лице у неё отображается такая борьба… Что я даже боюсь перебить.
  
— Я боялась, что вы разведётесь! И вот…, — голос её срывается.
Я тянусь к ней. Но Катька прячет ладони под стол.
— Я в общем, видела эту… Ну, эту!
— Когда? — шепчу я.
— Он от Люси меня забирал как-то раз, — произносит она. А Люся — это подруга, — И я вышла из подъезда. А он стоит, курит и с кем-то болтает. Какая-то баба белобрысая! Ну, я подхожу такая, он спиной был… Говорю ему: «Пап». Он аж подпрыгнул! А эта… Ну, баба его, побелела аж вся.
— А… потом? — не хочу торопить. Словно вижу эту картину.
— Ну, он сказал, что это его знакомая с работы. Типа тоже тут рядом живёт, — отзывается Катька.
— А представил её как-нибудь? — уточняю я.
— Аллой, — Катька кривится, — Имя такое дурацкое! Терпеть его не могу.
«Алла», — потрясённо думаю я. Неужели, другая? Но она у него в телефоне «Аркадий» записана. И что теперь?
— А как она выглядела? — интересуюсь, — Ну, кроме того, что она белобрысая.
— Да такая, — пожимает плечами Катька, — Ну, такая… Ну, как это слово? Вульгарная, во!
Я про себя усмехаюсь. Надо же! А я думала, Катьке понравится ЭТО. Её внешний вид.
— Она в такой шубе была! Стрёмной, — смотрит Катька куда-то мне за спину, — Не, ну сама шуба нормальная может быть. Просто ей не идёт вот и всё!
— Подожди! — восклицаю я, — В шубе? Так это было зимой?
— Да уже весна была, март, а она всё в шубе этой.
«Март, апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь…», — считаю в уме. И всё это время дочка молчала? А ведь могла бы сказать.
— Я не знала сначала, мам! — как будто прочтя мои мысли по лицу, произносит Катюха, — Это я потом уже поняла, что она не просто знакомая.
— Как? — удивляюсь я, — Как поняла?
Быть может, мне стоит поучиться у Катьки чему-нибудь? Например, прозорливости!
Дочь вздыхает:
— У неё духи были такие противные, сладкие. Я их запомнила! И потом…, — она медлит, — Короче, от папы воняло духами.
Я вспоминаю тот раз. Когда он сказал, что притёрся к кому-то в буфете. Я тогда ещё пошутила. Мол: «Ага! Изменяешь мне? Вот ты и попался!». Идиотка, блин! Ну, какая же я идиотка. Вот Катька умнее, чем я.
— Мам, ну, прости, — расценивает она по-своему моё молчание, — Я должна была сразу сказать! Я — предательница!
Она закрывает ладонями глаза. Сквозь пальчики видно, что плачет. Я придвигаюсь к ней на своём пластиковом стуле. Обнимаю за плечи:
— Я не злюсь, Катюш. Ну, правда! Ну, узнала бы я раньше, и что? То, что ты это знала и жила с этим, вот отчего мне больнее.
Руки её размыкаются. А затем, обхватив мою талию, прижимают к себе.
— Я думала, он перестанет! Что сам перестанет и мне уже не придётся ничего рассказывать.
— Ну, да, — я вздыхаю, — А он не перестал.
Катька шмыгает носом:
— И что теперь будет?
— А теперь, — я смотрю на наши многочисленные пакеты. Места в руках уже нет! Но разве не шопинг способен улучшить настроение даже в самом безнадёжном, казалось бы, случае?
— Пойдём выбирать себе трусики!
Катька, подняв заплаканное лицо, глядит на меня вопросительно:
— Бёльё что ли купим?
— Ну, — пожимаю плечами, — Без белья наши луки будут неполными.
— Точняк! — вытирает она красный нос.
Я считаю в уме… Пятнадцать тысяч ботинки, мои. Десять Катькины. Плюс кроссовки за пять. Плюс две сумки за десять. Не говоря уже о кофточках, джинсиках и аксессуарах.
— Я вот что думаю, — собираю в охапку ручки от пакетов. Остальные берёт Катька, — Может, пальто это всё-таки купим?
— Какое пальто?
— Ну, то, кашемировое, — я вспоминаю, как мерила. Оно мне очень понравилось! Но дорогущее, жуть!
— Я тебе сразу сказала — давай! — соглашается дочка.
— А тебе косуху, — бросаю как бы невзначай. Чего уж там? Тратить, так тратить!
— Ты серьёзно? — от восторга Катька аж подпрыгивает на месте. И лезет ко мне, чтобы чмокнуть…
Домой возвращаемся уже на такси. Без задних ног! Обе как выжатые лимоны. На выходе был «Летуаль». Ну, и мы не смогли пройти мимо! Теперь я вся буквально пропитана всевозможными ароматами. В итоге купила себе Jadore от Dior, а Катюхе от Dolce. Пускай привыкает к хорошим духам!
Андрей уже дома. Он был у Оксанки. Я ему говорю, что у нас всё в порядке и мы — взрослые девочки. Но он упорно продолжает приходить к нам с ночёвкой. Не может оставить одних.
— Где вас носит? — восклицает с порога. Забрал домашние брюки из дома. Свои. Чтобы отцовские не надевать.
— А это что?
Мы заносим пакеты.
— Вы бутик грабанули? — повторяет вопрос Катюхи.
— Нет, — отвечаю я, — Мы шопились!
— Хи-хи! — смеётся Катька и, усевшись на пол, принимается отделять свои обновки от моих.
— Кать, ну разденься хотя бы! — бросаю ей.
Андрей смотрит пристально:
— Ма, ты чё, кредит взяла?
— Я? — удивлённо округляю глаза, — Зачем?
— Ну, вот это вот всё, — он обводит глазами пакеты, — За чей счёт?
Не нужно быть профи, чтобы понять, что всё это стоит недешёво. Сам вид пакетов и надписи на них уже о многом говорят.
— За отцовский, — снимаю ботинки. Думаю, может, хоть это немного смягчит отношение Дрюни к отцу.
Но, нет! Он недоверчиво хмурится. Чувствует — где-то подвох.
— М-м-м, — усмехается, — Ты же его не простишь? Вот за это.
Сквозь слова слышу: «Не купишься?».
— Ох! — вздыхаю, глядя, как Катюха уже извлекла на свет свою вожделенную косуху и изучает её так и сяк, — Всех денег мира не хватит.
Если бы даже он сам предложил мне отдать эти деньги. Если бы даже машину отдал. Если бы продал свою почку! Не знаю, что ещё? Не смогла бы простить. Ну, как жить? Зная, что у него там, за кадром, Анжела. Точнее, она уже в кадре. Просто сунулась в кадр и стоит…
— Хорошо, если так, — отзывается сын и идёт к Катюхе, чтобы дёрнуть её за рукав, — Дашь поносить?
— Ты что, обалдел? Тебе не налезет! — бросает она, — Андрей, ну, не трогай руками! Ты руки помыл?
Я смеюсь. Вот же кукла растёт…
Перед сном звонит Генка. Уточнить, выйду ли я на работу. Голос взволнованный. Наверное, устал замещать?
— Оль, ну как ты? — беспокоится.
— Я? Лучше всех! — отвечаю, снова припомнив, сколько мы денег потратили на двоих с Катюхой. Я в жизни столько не тратила!
— О! По голосу слышу, что лучше! — веселеет Генка, — Я рад! В понедельник выходишь?
— Конечно, — отвечаю рассеянно. А сама прикладываю к груди водолазку. Цвет обалденный! И качество на высоте.
— Отлично! А то я соскучился, — говорит Генка.
— Устал за двоих трудиться? — зажав телефон между ухом и плечом, я пытаюсь понять, как надевается юбка. Ткань такая тяжёлая и складочки, все одна к одной…
— Нет, не устал, — отзывается Генка, — В смысле, да! Устал. Просто... тебя не хватает.
— Я тоже соскучилась, Ген! — говорю, наконец, разобравшись и найдя среди складочек молнию, — По тебе и по хлебозаводу…
Смартфон выползает и плюхается на пол. Когда я со вздохом сажусь и поднимаю его, то Генка орет, на чём свет стоит:
— Оля?! Оля! Ты где? Что случилось?
— Да тут я, тут, — говорю успокаивающим тоном, — Телефон уронила.
— А-а-а-а, — выдыхает на том конце провода Генка, — А я уж думал, ты это… сознание потеряла.
— С чего бы мне терять сознание? — интересуюсь. Сама думаю: «Разве что от счастья?». И опять изучаю глазами обновки.
  
Духи потрясающе пахнут! А бельё-то! Бельё! Крышесносное боди из кружева. С резиночками по бокам. Утягивает и одновременно приподнимает. В смысле, живот утягивает, а приподнимает грудь. Ох, красота! Даже носить такое страшно…