Судьба королевского наследника (ЛП)

Ледженд кивает в знак согласия, глядя на меня.
— Да. — Мой голос звучит хрипло, и я сглатываю. — Давайте сделаем это.
Я чувствую, как Крид тычет в блок в моем сознании, но это легче, чем обычно, почти как ветер, обдувающий ваши щеки в городе Мороза, легком, как перышко, и кажущемся безобидным, хотя вы знаете, что в воздухе витает сила. Мне удавалось держать Крида подальше, сколько я себя помню. Я уверен, что он сильнее, и мог бы с легкостью проникнуть в мой разум, когда я был маленьким, но не сейчас. Магия не увядает с возрастом, она растет подобно неумолимой виноградной лозе, пока, в конце концов, не задушит вас до смерти. Я бросаю взгляд в его сторону и вижу, что он хмурится, а затем наши глаза встречаются.
  
Так что мой старший брат тоже понимает это, насколько усерднее ему приходится работать, чтобы хотя бы попытаться выкарабкаться. Я не могу впустить его туда сейчас, не тогда, когда я начал процесс спаривания, ни хрена не осознавая этого.
Когда мы подходим ко входу в катакомбы, кровососы уже в режиме вечеринки, Целители наготове, пока они готовят себе еду с помощью эликсиров убеждения и магического воздействия.
Затем появляется Пикси, не теряя времени, прибежавшая на зов королевской особы.
Она стоит примерно в пятнадцати футах впереди, на границе «голубого пламени», баррикадирующегося на вечеринке кормления, и даже не пошевелив пальцем, завязки ее халата начинают распускаться, темно-зеленый шелк падает к ее ногам в тот момент, когда мои ноги оказываются перед ней.
Она полностью обнажена, Син кружит у нее за спиной. Он что-то шепчет ей на ухо, и ее голова склоняется набок.
Мой взгляд скользит по сливочно-карамельному изгибу ее шеи, мой язык скользит по нижней губе, пока я отслеживаю ее пульс, стук, стук, стук, становящийся резче, чем дольше она ждет, когда я сделаю движение. Или, может быть, это из-за того, как руки Ледженда пробрались между ее бедер.
Я чертовски голоден, жажду чертовой еды, которая насытит, зная в глубине души, что ничто меня не насытит.
Никогда больше я не буду удовлетворен вкусом другого, теперь, когда попробовал то, что должно быть моим.
Низкое рычание зарождается в моей груди.
Нет.
Я сопротивляюсь. Она не может быть моей.
У нее нет Дара.
Она состарится.
Она умрет.
Пикси подпрыгивает, и я смотрю вниз и обнаруживаю, что длинные, острые когти разорвали кожу на кончиках пальцев. Кровь капает, по мере того как кожа вокруг них медленно заживает, превращая их в идеально острые когти.
Я чувствую на себе взгляды моих братьев, потому что да, это чертовски ново.
— Деверо, — выдыхает она.
Деверо. Не Найт и не Син, потому что она понятия не имеет, чьей груди касается ее обнаженное тело, понятия не имеет, кому она предлагает себя. Она не знает, и ей, блядь, все равно.
Затем Крид подходит, наматывает кулак на короткие волосы Пикси и слегка дергает их.
Она стонет, и от этого звука мои губы кривятся.
Глаза Крида находят мои, когда он опускает рот к левой стороне ее шеи, молча говоря мне сделать то же самое. Потеряться в свободном проходе передо мной и выкинуть из моей гребаной головы Лондон.
Я придвигаюсь ближе, пока обнаженное тело девушки не оказывается вплотную к моему, опускаюсь губами к ее шее. У меня болят зубы, поэтому я прижимаю их к ее артерии, и горячая жидкость извергается на мой язык.
В моей груди дико урчит, и я борюсь с гребаным криком, когда острое жало вонзается в мой гребаный разум, словно когти грифона впиваются в череп, пытаясь вырвать его из моего тела. Я со вздохом отрываюсь, отшатываясь от моих братьев и Пикси, у которой вкус гнилой плоти. Я спотыкаюсь о собственные гребаные ноги, падаю на колени и сердито рычу, когда желчь поднимается к моему горлу.
Я вздыхаю, плююсь и вскакиваю на ноги.
Я слышу приближение моих братьев, но быстро щелкаю пальцами и прыгаю сквозь мраморную дымку, закрывая портал прежде, чем мои братья смогут прыгнуть внутрь.
Это все ее гребаная вина.
Я ненавижу ее.
Я ненавижу то, как чертовски сильно мне нужно ее увидеть.
Прикоснуться к ней.
Попробывать ее, блядь, на вкус.
Я не уверен, что боги поступили правильно, что они подарили мне, гребаному королевскому Деверо слабую маленькую женщину, которая умрет какой-нибудь обычной смертью, как это делают люди, но сейчас я именно такой.
Во власти частичной связи, а все знают, что частичные связи сводят тебя с ума от желания. Всякого рода, но хуже всего эта невыразимая решимость защищать и чертовски неестественное желание любить и заслужить ответную любовь.
Я не хочу защищать никого, кроме своей кровной семьи.
Мне не нужно никого заслуживать, и я не хочу любить.
Я даже не знаю, как любить.
Я люблю своих братьев, да, но это не одно и то же.
Ничто уже никогда не будет прежним, кричит мой разум, и я говорю этой суке заткнуться нахуй.
Я докопаюсь до сути этого.
Выясню, где боги и судьба пошли не так.
Но сначала мне нужно взглянуть на нее.
Нет, я должен взглянуть на нее, как на слабую сучку, которой стала глубинная часть меня, та часть, которая почти пробилась когтями на поверхность.
Предполагается, что эта часть меня демоническая и беспощадная, болезненная, непростительная, чертовски безжалостная, и все же она хочет ползти за ничтожеством и падать перед ней на колени, как будто она высшее существо. Это не так.
Она уничтожает меня своим существованием, и я чертовски ненавижу ее за это.
Если бы только я тоже не был бесповоротно одержим ею…
Двадцать Один
Лондон
Я глубоко в гребаной кроличьей норе. Как будто… исчезла.
Я заперлась в своей комнате и порылась в Интернете, но люди там еще безумнее, чем я себя чувствую, поэтому я быстро отключила это дерьмо и занялась основами.
Гарри гребаный Поттер.
Я не могу поверить, что собираюсь это сказать, но я почти уверена, что гигантская светящаяся штука, через которую прошли Найт и Найт дубль два, была своего рода порталом. Как в магии. Настоящая гребаная магия!
Мурашки пробегают по моей коже, пальцы дрожат от этой мысли, но я удерживаю запястье и заканчиваю наносить тушь.
Закончив, я бросаю все в сумку и засовываю ее обратно под раковину, прежде чем взяться за ее края.
Я смотрю на свое отражение, как делаю каждое утро, обычно задаваясь вопросом и ожидая, когда проявится знак значимости, когда появятся ответы на неизвестные вопросы и моя жизнь внезапно обретет хотя бы половину того смысла, который Бен придает ей.
Конечно, этого не происходит, но есть что-то… другое.
Та пустота, которая жила внутри меня в детстве, та, которую я заблокировала и затолкала глубоко-глубоко внутрь, вернулась, но это уже не то же самое. В то время как оно так же жаждет найти то, что черт возьми искало, создавая этот узел беспокойства у меня под ребрами, там так же есть эта странная мягкость, почти как шелк, обернутый вокруг спящего ребенка. Это почти так, как если бы мое подсознание успокоилось, непреодолимая настойчивость, которую я привыкла чувствовать маленькой девочкой, исчезла, и на ее месте появилось терпение. Я этого не понимаю, но сейчас я многого не понимаю.
Если бы я не была очарована кристаллами и не была одержима луной и звездами, светом и тьмой, тем, как меняется мое настроение в зависимости от погоды, и многими другими элементарными и земными вещами, я бы, вероятно прямо сейчас была привязана где-нибудь в сумасшедшем доме.
Но когда я делаю шаг назад, оглядывая свою гладкую прямую прическу на этот день, черный топ без бретелек и кожаные брюки в тон, мои глаза снова поднимаются к зеркалу.
Кажется, изменились не только чувства внутри меня.
Мои глаза немного светлее голубых, скорее цвета льда, чем воды, но это, должно быть, из-за освещения или массивных черных стрелок, которые я сделала себе сегодня.