Мир бармидов

Ярость бармида взметнулась, как пламя, охватывающее сухое дерево. Он презрительно усмехнулся, обнажая клыки, готовые разорвать саму ткань мироздания.
– Гнев океана? Ты смешна, дева! – прорычал, и его голос прозвучал, как треск ломающихся костей. – Я – воплощение мощи! Я – буря в тихой заводи, я – затмение, поглощающее свет!
В мгновение ока оборотень преобразился. Человеческий облик, показавшийся на миг, вновь рассыпался, будто карточный домик, уступая место чудовищному зверю. Крылья, перепончатые и чёрные, как сама ночь, расправились, заслоняя свет. Когти вытянулись, превращаясь в лезвия, способные рассечь саму реальность. Глаза засветились багровым пламенем, испепеляющим всё на своём пути.
  
Он ринулся в водоворот, как комета, несущая гибель. Вода вскипела под натиском его ярости, но стихия морской девы не дрогнула. Она всё ещё парила над хаосом, будто луна над бушующим океаном, направляя свою ярость в смертоносные волны.
– Ты думал, что знаешь силу? Ты видел лишь малую толику! Я – океан, и поглощу тебя!
Битва разгорелась с новой силой. Вода и ярость, стихия и чудовище – две неукротимые силы столкнулись в смертельном танце. Волны бились о стены купола, как разъярённые звери, а когти бармида рассекали воду, будто масло. Судьба поединка висела на волоске, как капля росы на лепестке цветка, готовая сорваться в любой момент.
За это время вокруг них в коридоре собрались десятки бармидов, включая лучших воинов. Все были ошеломлены происходящим. Вожак – сильнейший бармид, который мог ударом кулака разбить огромный валун надвое, терпел выходки этой морской пленницы.
– Нар, вожак играет с ней?
– Конечно. Вожак давно бы уже скрутил девчонку. Ему, судя по всему, она нравится, вот и даёт ей шанс самой осознать положение вещей и покориться.
– Да, она самая красивая женщина из всех, мною виденных. Эти волосы цвета океанских глубин, глаза, губы, богиня. Наверное, вожаку она глубоко запала в нутро. – Проговорил Кориж, другой приближённый бармид, так сказать, левая рука вожака.
Все бармиды переговаривались, наблюдая эту картину.
Внезапно, купол содрогнулся от невообразимого удара. Стены, казавшиеся нерушимыми, покрылись сетью трещин, будто паутина на разбитом зеркале. Марид, как разъярённый демон, прорвался сквозь бушующие волны, когти оставили кровавые полосы на водной глади. Ярость переполняла его, превращая в слепую силу разрушения.
Лисиния ощутила, как её стихия ослабевает. Мощь бармида, подпитываемая энергией лесного озера и космическими силами, оказалась чудовищной. Она больше не парила, как богиня, а отчаянно боролась за выживание, будто чайка, попавшая в шторм. Каждая волна гнева бармида обрушивалась на неё, как удар молота, выбивая последние остатки сил.
«Неужели это конец?» – промелькнуло в её голове. Но в глубине души, там, где теплился огонёк надежды, зародилась новая мысль. «Не гневом, так хитростью!» Она вспомнила легенды о морских девах, умеющих подчинять себе даже самых свирепых чудовищ.
Собрав остатки воли, принцесса изменила тактику: перестала сопротивляться, будто покорилась его мощи. Вода вокруг неё успокоилась, превращаясь в зеркальную гладь, отражающую багровые глаза бармида. Он, ослеплённый победой, ринулся к ней, уверенный в своей силе. Но в этот миг, когда его когти были готовы вонзиться в её плоть, Лисиния обернулась туманом, ускользнув из его хватки.
Её голос, теперь тихий и зловещий, прозвучал, будто из ниоткуда:
– Ты думаешь, что победил, зверь? Но ты всего лишь пленник своего гнева. А я… я – океан, и могу быть как милосердным, так и безжалостным.
– Хватит! Бестолковая водная девчонка! Мне надоели твои фокусы!
Он бросился на ускользающий туман, накрыл крыльями и осознал, что поймал беглянку. Лисиния задёргалась от отчаяния, но её силы уже были на исходе, и дева обрела свою родную оболочку – прекрасную девушку. Марид сгрёб её когтями, как тряпичную куклу, причиняя боль глубокими порезами.
– Ты довела меня!
Он распластал её на каменном полу, прижимая когтистой лапой.
– Глупая девка. Сейчас ты познаешь всю мою ярость.
Лисиния молча взирала на разъярённого зверя. Марид внезапно обратился в человека и хлестнул ей крепкую оплеуху. После ещё и ещё…
– Связать!
Его верные воины с наслаждением наблюдали за победой вожака. Лисиния не издала ни звука, в душе всё разорвалось.
В глазах девы не было слёз, лишь ледяная пустота, зияющая бездной отчаяния. Боль пронзала тело, будто тысячи игл, но сломить её дух ему было не под силу. Она ощущала себя выброшенной на берег, израненной штормом, но ещё живой. В этот момент Лисиния поняла, что океан не может быть лишь бушующим гневом. Он должен обладать глубиной, мудростью и терпением.
Марид, ослеплённый гневом, не заметил, как в глазах пленницы зародился новый шторм – шторм ледяного презрения. Он думал, что покорил её, но на самом деле лишь разбудил в ней зверя, спящего до поры до времени. Зверя, способного превратить любую победу в прах.
Когда его ярость утихла, бармид отстранился. Его лицо было непроницаемо как скала. Никакой мимики, эмоций, чтобы дева увидела его торжество над ней. Ничего.
Через миг, он процедил:
– Уведите её в бани, а после в покои. Охранять день и ночь. Я даю тебе трое суток на то чтобы ты всё осознала. А после состоится наша свадьба.
Лисиния молчала, будто статуя из морской пены, хранящая в себе тайны глубин. В этот момент она была подобна жемчужине, запертой в раковине, выжидающей своего часа, чтобы ослепить мир своей красотой и силой.
Бармиды, до этого улюлюкавшие от восторга, затихли, почувствовав неладное. В воздухе повисла зловещая тишина, предвещающая бурю. Принцесса поднялась, будто восставшая из мёртвых, и посмотрела на Марида глазами, полными безграничной скорби и решимости. Её взгляд был подобен лезвию, пронзающему самое сердце, заставляя кровь стыть в жилах.
– Ты думаешь, что победил? – прошептала голосом, холодным как дыхание смерти. – Но ты лишь выпустил на свободу то, что лучше бы тебе не видеть. И теперь, ты заплатишь за это сполна. Моя месть будет подобна цунами, сметающему всё на своём пути. Ты и все твои бармиды будете смыты в небытие.
Вожак лишь усмехнулся, презирая жалкую угрозу, будто раскат грома после ударившей молнии. Он отвернулся, давая знак страже увести пленницу. Но в глубине его звериных глаз мелькнула тень – мимолетное сомнение, как рябь на гладкой воде.
Пленницу поволокли прочь, будто связанную жертву на алтарь. В её сердце, подобно семени, упавшему в плодородную почву, прорастала ненависть. Она оплетала душу девы, как ядовитый плющ, превращая в оружие, выкованное из боли и презрения. «Три дня», – пронеслось в её голове, – «Три дня, чтобы подготовиться к шторму, который потопит этот грязный мир!»
В банях, под струями обжигающей воды, Лисиния заново рождалась. Смывая с себя грязь, укреплялась в своей решимости. Отныне она не морская дева, играющая с волнами. Она – воплощённая стихия, беспощадная и неумолимая, как сама природа. Её месть станет симфонией ужаса, написанной на костях врагов. Брат не услышал её зова. За ней никто не пришёл. Теперь всё зависело только от неё самой.
В покоях, за плотно закрытыми дверями, принцесса сидела как статуя, смотря в одну точку. Обнажённая и прекрасная как богиня.
Бармидки до этого купающие пленницу, внесли шуршащие наряды, искусно вышитые золотыми и серебряными нитями, усыпанные драгоценными камнями. Глаза морской девы, как два осколка льда, светились нечеловеческой яростью. Марид, в своём слепом самодовольстве, не подозревал, что пробудил в ней нечто, что скоро обрушится на него, как кара небесная, испепеляя всё на своём пути.
  
Дни тянулись, будто каторжные цепи, волоча за собой часы, наполненные лишь тоской и гневом. Лисиния плела паутину мести, нить за нитью, в своём сознании. Каждая минута превращалась в заточенную стрелу, готовую пронзить сердце обидчика. Она была подобна вулкану, затаившемуся под покровом безмолвия, но готовому извергнуть лаву ярости в самый неожиданный момент.