Джек Восьмеркин американец (ил. В.Гальдяева)

— Татьяна жива? — спросил Джек.
— Похоронили в четверг в саду, — ответила Пелагея просто, по-крестьянски. — Попа не было. Зато народу собралось!..
Джек закрыл глаза, и по лицу его побежали слезы.
— Яшенька, — зашептала Пелагея горько. — Говорила я тебе, что не рука на помещице жениться. Не послушал ты меня, вот и вышло…
— Эх!.. При чем здесь помещица, мать?
— Яшенька, — продолжала Пелагея. — Ведь это она тебя погубила, она. Докторица правлению сказала, что не будешь ты жить.
  
— Это мы еще посмотрим, — сказал Джек слабо, но с задором. — А почему ты говоришь, что Татьяна виновата?
— Так ведь она на сторону Скороходова стала. И меня в грех ввела. Уговорила в Чижи слетать, предупредить Пал Палыча, что коммуна его ночью выселить хочет. Я сдуру пошла, думала, что зла от этого никакого не будет, одно добро. А он, пес, не болен был, а притворялся. Мне виду не подал, все стонал, а ночью пришел с ружьем и начал палить. В городе сознался, что хотел коммуну сжечь, а тебя застрелить. Думал, что это ты его выселить настоял. Во злость-то какая! Никому я об этом не говорила — ни Катьке, никому. Тебе первому сказала, чтоб легче помирать было.
Пелагея сдвинула платок на лицо и заплакала. Джек лежал с закрытыми глазами, и Пелагея уже думала, что он умер.
— Так, значит, это старик Скороходов стрелял? — вдруг спросил он, не открывая глаз.
— Он, враг. Из чурасовского ружья.
— Один был?
— Говорит, с Петром. Все на него теперь валит. И станцию, говорит, Петр поджег.
— А Петра поймали?
— Убег. И в городе его искали, и в лесу — нигде нетути.
— А как же артель их теперь?
— С козловской сливается. Одна артель теперь в Чижах будет — «Правильный путь». А в правлении Козлов, Советкин и Зерцалов председателем.
Джек задавал вопросы все тише и тише и, наконец, умолк совсем. В это время в коридоре послышались голоса. Фельдшерица не пускала кого-то в палату, говорила, что халатов не хватает.
Джек встрепенулся.
— Поди, мать, — сказал он громко, — отдай свой халат, а сама ступай в коммуну и все с глазу на глаз Николке Чурасову расскажи.
— А мне ничего за это не будет?
— Увидим.
Пелагея, громко стуча сапогами, вышла из палаты. Дверь закрылась за ней. Джек с трудом повернул голову и ждал нового посетителя.
Он не сразу узнал гостя, не ожидал увидеть его. В белом халате, важный и торжественный, в палату вошел Егор Летний. В руках он держал толстую красную книгу в коленкоровом переплете.
— Такие-то дела, Яша, — сказал Летний, усаживаясь на табуретку. — Горе большое, что и говорить. Но ничего не поделаешь. Трудное дело мы с тобой затеяли, братец, — мир перестроить. Однако, думаю, осилим. — И писатель погладил Джека по голове. — Тебе редактор привет посылает, — продолжал он. — Говорил, что, если нужда в чем есть, газета поможет!
Джек ответил едва слышно:
— Нам артезиан в первую очередь нужен. За чистоту пора приниматься.
— Что ж, артезиан так артезиан. Думаю, что он согласится. А тебе я, по твоему поручению, политграмоту купил. Самую толстую, какая есть. Тут обо всем прочтешь: и о крестовых походах, и об Америке, и о коммунизме.
— А о коммунах есть?
— И о коммунах. На всякий вопрос — ответ.
Джек задумался.
— Егор Митрофанович, — сказал он немного погодя, сильно волнуясь. — А есть в политграмоте объяснение, почему у нас все так плохо вышло?
— Это, Яша, и без книжки понятно. Трудно коммуны строить. Надо, чтоб народ поднялся до них, чтоб все условия были. А вот вы построили хозяйство, отгородились от всех проволокой, про жизнь-то окрестную и забыли. Вот и случилось. Предупреждали мы тогда тебя в Москве, да не послушал ты, значит.
Джек сделал гримасу.
— Не в том дело, Егор Митрофанович. Вы еще всего не знаете. Ведь это Татьяна все натворила. Послала Скороходову известие, что мы его выселить хотим. Пожалела его. А он ее первую застрелил, да и меня вот тоже. В меня и целился. Эх, сделал я ошибку, что на помещице женился! А может, и в том виноват, что не сумел ее переделать. — Джек закрыл глаза, потом вдруг тревожно заворочался.
— Чего ты? — спросил Летний. — Иль тебе чего-нибудь хочется?
— Жить хочется, Егор Митрофанович. А дышать вот трудно.
— Будешь жить! — произнес Летний уверенно, как будто он был замечательный врач. — Будешь жить, ручаюсь…
— Хорошо бы. Только неужели все наши труды напрасны были? Неужели по неправильному пути шли? Неужели «Новая Америка» для строительства социализма не пригодится?
— Пригодится, Яша. Вот попомни мое слово — пригодится. А пока спи.
 
«Новая Америка» пригодилась
Примерно через восемнадцать месяцев, весной 1931 года, в Москву от коммуны «Новая Америка» был командирован Чарльз Ифкин.
К этому времени Чарли хорошо выучился говорить по-русски, и правление не побоялось дать ему поручения. Кроме того, Чарли должен был побывать в Москве, чтобы оформить свой переход в союзное подданство.
Остановился Чарли у Егора Летнего, и писатель с большим удовольствием начал водить американца по театрам, музеям и выставкам. В начале апреля Чарли стал уже было собираться домой, как вдруг неожиданно почувствовал себя плохо. У него сильно поднялась температура. Три дня он пролежал в комнате Летнего на диване, а затем его перевезли в больницу. Там выяснилось, что у Чарли воспаление легких в очень серьезной форме. Чарли не поверил в серьезную форму, начал нервничать и сказал по секрету Летнему, что думает бежать из больницы. Писатель запретил ему болтать об этом, написал обстоятельное письмо в коммуну, а закупки Чарли — книги, семена, инструменты — выслал посылкой.
В письме Летний просил Джека не волновать Чарли известиями из коммуны, но писать все-таки почаще, потому что без писем Чарли изведется.
Больница, куда попал Чарли, была бесплатная. Американец не переживал тех мук, какие в свое время испытал Джек в американской больнице. Его беспокоило другое. Он знал, что в коммуне с весны будут работать пять тракторов, работать день и ночь, иначе не удастся засеять корм на триста коров, которые стояли теперь в Чижах и «Новой Америке». Должна была производиться пахота и на лошадях, так как поля «Новой Америки» за последний год значительно увеличились. В общей сложности надо было поднять не меньше шестисот гектаров. И вот теперь Чарли, лежа в постели с высокой температурой, видел во сне разные небылицы и просыпался в ужасе. Днем, когда температура падала, он объяснял сиделке, что в СССР мало машин и что пахота в коммуне обязательно сорвется, если из строя выйдет хоть один трактор. Конечно, при коммуне имеется маленькая мастерская, но он, заведующий этой мастерской, дезертировал, а без него ремонт проходит туго. И он смотрел умоляющими глазами на сиделку и просил ее уменьшить ему в листке температуру, чтобы врачи его выписали поскорей.
Да, Чарли страшно волновался в больнице и вел себя, как мальчишка. Может быть, отчасти поэтому болезнь его протекала так тяжело.
А из коммуны шли утешительные вести. Джек прислал четыре открытки в больницу, и из этих открыток Чарли узнал, что горевать и волноваться нечего. В последней открытке Джек поздравил приятеля с выздоровлением и не удержался приписать на полях, что в коммуне есть неожиданные и приятные новости. Чарли любил новости, но здесь, в отдалении, известие взволновало его сильнее, чем следует, тем более что подробностей Джек не написал. И Чарли начал с новой силой приставать к доктору с просьбой о выписке из больницы.
Но прошел апрель и половина мая, а доктор все отрицательно покачивал головой и блистал своими золотыми очками при этом. Он убедительно просил Чарли не волноваться и даже приносил ему газеты с сообщениями, что весна в Союзе поздняя в этом году и что пахота тоже запаздывает. Но Чарли возражал на это, что при поздней весне пахоту надо произвести особенно энергично и что каждый человек сейчас дорог деревне.
  
Наконец двадцатого мая доктор заявил, что с завтрашнего дня американец может считать себя выздоровевшим.