Джек Восьмеркин американец (ил. В.Гальдяева)

Он взял со стола несколько бумажек и отошел к стене.
Николка громко захлопал, его поддержали.
— Во как пролетариат к делу подходит! — восторженно закричал Маршев.
Старик Громов (он уже успел вернуться в контору) шустро подошел к столу. Высыпал из тряпки серебряные полтинники перед Капраловым.
— Тут у меня более девяти рублей должно быть, — сказал он и закашлялся. — На одну вещь, конечно, берег. Но раз у нас теперича мастерская, думаю, похоронят меня товарищи без денег по первому разряду. А я при электрической лампочке поживу. — Потом старик низко поклонился собранию: — Вызываю на пожертвование товарища Бутылкина и остальных.
  
Бутылкин поднялся с пола, состроил гримасу, поддернул штаны, полез в карман. Вытащил немного мелочи и со звоном положил на стол.
— А червонец по окончании заседания принесу…
Собрание расшевелилось. За Бутылкиным стали выходить остальные коммунары. Даже ребята жертвовали по двугривенному из каких-то неизвестных источников.
Только Татьяна ничего не вносила на общее дело. Она сидела насторожившись, краснела и бледнела, и все смотрели на нее, как бы ждали ее слова. Дальше молчать было уже неудобно. После ребят Татьяна подошла к столу.
— У меня нет денег, товарищи, — сказала она тихо, как бы стыдясь своих слов. — Но вот гонг… которым собирают на работы. Может быть, продать его?
— А что за него дадут? — спросил Маршев.
— Отец привез его из Китая, он заплатил за него сто долларов. В нем много серебра, и я думаю, что сто рублей за него дадут. В музей могут взять или в театр…
— А как без него на работы подымать? — спросил Чумаков.
— В сковородку бить будем, — ответил Джек. — Разбудим, не беспокойся. В крайнем случае, электрический колокол заведем.
— Приплюсуй гонг, Капралов, — сказал Николка. — Считай из осторожности семьдесят пять рублей.
— Сколько всего? — спросил Джек.
— Триста семьдесят пять с копейками.
— Прошу слова для заявления, — сказал Джек.
— Вали.
— Товарищи! — начал Джек с подъемом. — Что же, выросла наша коммуна за зиму, возражать не приходится. Осенью не собрали бы на рамы сотни. А теперь только малость до четырехсот не добрали. Но прямо говорю: доберем. Ночь просидим здесь, а доберем. Поэтому предлагаю сейчас срочно слать верхового на станцию, пусть телеграмму на фабрику пошлет, что динамо за собой «Новая Америка» оставляет. Кто поедет?
С пола поднялся вечно сонный Чумаков, конюх. Заговорил он не лениво, как всегда, а с азартом:
— Я, братва, всего полтинник дал, нет у меня сейчас денег. Зато телеграмму одним махом на станцию свезу. Пишите пока что, а я лошадь заседлаю.
Минут через пять Чумаков уже скакал на станцию. Собрание продолжалось.
— По второму кругу пойдем, — сказал Джек и положил на стол рубль.
Еще два червонца наскребли по мелочам: несли медь, последние копейки. Немного не дотянули до четырехсот, больше денег ни у кого не было.
Тут встал Капралов и заявил, что, если возражений собрания не будет, он из общего фонда может выдать недостачу. Есть в кассе небольшая сумма денег, отложенная на непредвиденные расходы.
— Да нешто это непредвиденные? — запротестовал Бутылкин. — Мы электричество в плане предвидели, уж год о нем говорим.
Бутылкина подняли на смех, деньги из запасного фонда отпустить разрешили. За машиной в город постановили командировать Капралова и Якова Восьмеркина.
Чумаков прискакал со станции, сказал, что подал депешу.
Капралов смахнул все деньги в мешок из-под овса, туда же положил гонг. Ехать решили сейчас же, с вечерним поездом. Николка срочно дал указания, как действовать в городе: куда лучше обратиться с гонгом, где доллары менять. Машину наказал покупать не иначе как при участии инженера Кольцова.
— А потом, Вася, — сказал Николка Капралову секретно, — надо нам обязательно два круга колючей проволоки достать. Сад от поля отгородим. А то украдут еще нашу динаму.
Дал несколько записочек и объяснил, к кому обращаться в городе насчет проволоки.
Капралов молча кивал головой и записывал все адреса в синюю тетрадку: «Счет электричества».
Булгаков Глеб подал к подъезду сани. Все высыпали на крыльцо. Капралов с мешком, в котором медяки звякали о гонг, уселся первым. За ним полез Джек.
— Завтра лошадь высылайте к вечернему! — закричал он, когда Булгаков тронул сани. — К ночи машина здесь будет.
На другой день на станцию с подводой выехал Маршев.
Прошел час после этого. Николке Чурасову не терпелось. Вместе с ребятами он вышел на аллею, постоял немного, послушал, а потом уселся на поваленном дубе. Рядом с ним сели ребята.
Сюда же без зова, один за другим, начали подходить коммунары, молча подсаживались, тихо покуривали и смотрели на конец аллеи, откуда должна была показаться лошадь. Не переговаривались, но думали об одном и том же и ждали. Всем хотелось поскорей увидеть и ощупать машину, какой, может быть, никто из них до этого не видел.
Вдруг Николка встал и сделал вперед несколько шагов. Все тихо поднялись вслед за ним, но он махнул рукой:
— Ша, товарищи.
— Едут, что ли?
— Нет, не едут. Что-то мне показалось, будто гонг…
Все начали напряженно слушать, стараясь не дышать. Далеко где-то за полем, у Чижей, словно и взаправду колотили в гонг. Или, может быть, это только казалось? Никому не хотелось верить, что возвращается гонг обратно и все жертвы были ни к чему. Но уже трудно было сомневаться в этом: все громче и громче ревело серебро за дубами, как будто тигр шел с полей на коммуну.
— А ведь просыпалось дело, — сказал Бутылкин и высморкался на землю. — Не продали гонга — значит, сорвалось электричество.
— Только чур, ребята, денег не разбирать, — произнес Булгаков. — Пусть фонд электрический остается.
— По мелочам разойдутся, не пролежат лето, — безнадежно прохрипел Громов.
Опять все замолчали. А звуки гонга приближались с непостижимой быстротой и наплывали так задорно и бодро, что грустные мысли бежали прочь.
— А ведь с машиной едут! — вдруг сказал Николка. — Не стал бы Яшка так зря играть. Это он нам знак подает.
И сейчас же всем коммунарам стало понятно, что Николка прав, и, не сговариваясь, сначала ребята, а потом взрослые бросились бежать по аллее к полю, к гонгу, к машине. Старик Громов сначала отстал из-за кашля, но потом отплевался, понатужился и обогнал многих.
Вот и сани показались в конце аллеи. Слышны были уже голоса едущих, гонг замолчал.
— Везете? — закричал Николка, сложивши руки рупором.
— А то как же! — ответил Капралов.
Лошадь сразу остановилась, и коммунары, толкая друг друга, полезли к саням.
Там в сене стояла машина, похожая на навозного жука, увеличенного в тысячи раз. Она была гладкая, холодная, черная. Несколько рук сразу прикоснулись к ней.
Все теперь знали денежную цену электричества. Но не каждый представлял себе, что вместе с этой черной машиной коммуна приобрела длинные зимние вечера, спайку, какую-то частицу культуры, страховку от пожара и право на гордость за общее дело.
— А гонг-то почему назад! — вдруг спросил Николка.
— Уступили нам семьдесят пять, — пояснил Капралов и засмеялся. — Как директор узнал, что мы имущество продавать хотим, махнул рукой и говорит: «Оставьте себе гонг, ребята. Под него вставать, наверно, хорошо».
— А проволока где?
— За ней послезавтра приезжать велели. Только, братцы, тут новое дело заварилось: «Умная инициатива» ставить мельницу решила и на наше место заявление подала.
  
— Ну, это они ошибаются! — сказал Николка уверенно. — Наших камней и дубов с места никто не сдвинет. Теперь-то мы уж Миножку в работу возьмем!
На дворе динамо заколотили в ящик и поставили в каретный сарай, под охрану Чарли. А через неделю между усадьбой и всем остальным миром появилась изгородь из колючей проволоки.