Джек Восьмеркин американец (ил. В.Гальдяева)

 
Джек узнает кое-что без книг
Джек и Чарли обменялись в автомобиле всего несколькими словами: Джек попросил ехать в город, Чарли согласился. Дальше разговор не пошел. Джек был слишком рассержен и не стал рассказывать приятелю всех подробностей ссоры. Да он и не знал, как рассказывать. Почва ушла у него из-под ног после отказа Татьяны ехать вместе с ним. А Чарли не стал расспрашивать Джека потому, что слишком был занят машиной. Дождь размыл дорогу, грязь облепила колеса, и автомобиль еле двигался. А на втором километре от коммуны, при подъеме на горку, колеса забуксовали, и машина стала.
  
Ребята вылезли из-под брезента на грязную дорогу, обломали ближайшую ольху и набросали веток под колеса. Дождь и темнота действовали удручающе. Джек тяжело вздохнул и плечом уперся в машину. Чарли сел за руль. Но машина не двинулась с места.
— Назад бы пошла, — сказал Чарли. — А в гору сейчас не влезет.
— Кончится дождь, полезет и в гору, — пробурчал Джек. — Туши фонари, Чарли, мы полежим немного под брезентом. Ведь не так давно ночевали и просто на дворе. Думаю, что ночью нас никто не тронет.
Чарли потушил фонари, приставил к сиденью свой чемодан и накрыл его одеялом. Джек снял куртку, и они легли, как в былые дни в Америке. Только прежних разговоров не было: о чем они могли мечтать теперь?
Оба волновались, но Чарли заснул раньше Джека. Американец верил своему другу, ему казалось, что Джек прав и все уладится. А вот Яшка теперь совсем запутался, он ничего не понимал. Он лежал и думал: в чем дело, почему все отвернулись от него? И не мог найти ответа на свой вопрос.
В прежнее время Джек обдумывал трудные положения всегда по утрам.
Он и теперь был готов сделать так, но ничего не получилось. Мысли не давали ему покоя, гнали сон прочь. Правда, он задремал в конце концов, но на одну секунду: вдруг ему показалось, что автомобиль горит.
Джек вскочил. Чарли тоже поднялся, и ему показалось, что огонь проник под брезент. Это был электрический фонарик Егора Летнего. Первые же вопросы писателя убедили приятелей в том, что опасности никакой нет.
Через минуту мокрый и перепачканный Летний влез в машину.
— Ну, кто из вас здесь председатель коммуны? — спросил он дружески.
— Бывший председатель, — поправил Джек. — Это я.
— Тебе, брат, поклонище из Москвы.
Яшка мог ожидать чего угодно ночью в поле — потопа, пожара, но только не этого поклона из Москвы.
— От редактора газеты поклон? — спросил он неуверенно. — Или от Мишки Громова?
— От редактора, — ответил Летний. — Он меня в вашу коммуну и направил. С поручением.
— Ишь ты!.. Не забыл?
— Нет, какое там! Очень интересуется твоей деятельностью. Просил передать, что шефство газета над вашей коммуной возьмет. Помочь обещал.
— Так. А я ему ни одной статьи не послал.
— И об этом говорил.
— Оконные стекла-то в Москве есть? — спросил Джек, подумавши.
— Как не быть, штука простая. Мне поручено список составить, чего вам надо в первую очередь. А весной трактор возможно что будет. Конечно, если у вас дело стоящее.
Джек зачмокал языком и тяжело вздохнул.
— А вы сами-то кто будете?
— Советский писатель. Хотел у вас в коммуне пяток дней пожить. Новой деревней интересуюсь. И помощь — какую смогу — окажу.
— Разве делать что умеете?
— По электричеству смекаю.
— Пока нет у нас электричества, но в плане намечено. Пешком идете?
— Пешком. Больно замучился. Все из-за книг.
— Каких книг?
— Да редактор тут вам библиотечку посылает. Все больше по сельскому хозяйству. Но и песенник есть.
— Так…
Джек заволновался. Он как-то вдруг позабыл всю линию событий, общее собрание, споры, свой внезапный отъезд. Перед ним осталось только два факта. Первый: незнакомый человек, писатель, идет в дождь пешком по грязной дороге, чтобы сообщить о помощи, которую город посылает далекой коммуне, идет ночью, выбивается из сил. И второй факт: он, Яков Восьмеркин, председатель коммуны, только что уговаривал своих товарищей обмануть город, продать потихоньку хлеб спекулянту… Факты столкнулись лбами, и Джеку вдруг стало стыдно, да так стыдно, что слезы навернулись на глаза. В один миг ему стала ясна его ошибка, которую тридцать человек не могли доказать ему на собрании. Ему показалось даже, что он понял и запальчивость Николки, и выкрики Маршева, и даже книжную речь Татьяны. Он понял все это не только умом, но и сердцем — иначе при чем же тут слезы?
— Чарли, — сказал Джек тихо своему приятелю, — ты не догадываешься, конечно, о чем идет речь?
— Не догадываюсь, — сознался американец.
— Я тебе растолкую об этом в дороге, старик. Запускай машину.
— Но ведь ты же знаешь, что она не идет.
— Назад пойдет. Мы возвращаемся в коммуну.
— Возвращаемся? Что же сказал тебе этот человек? Может быть, это судья и он разъяснил тебе, что закон на твоей стороне?
— Нет, это не судья, и он не сказал мне ничего нового. Просто я сам понял, что сел в калошу с отъездом.
Автомобиль отказывался идти только в гору. Обратно в коммуну он хоть и не быстро, но пошел, словно машина, дорога и ночь были в заговоре против Джека.
Через четверть часа машина въехала во двор коммуны и остановилась у крыльца флигеля. Дом уже спал, только в конторе горела лампочка. Капралов и Николка вышли на крыльцо.
— Готовьте ужин, гостя из Москвы привезли! — крикнул Джек громко и выскочил из машины.
Летний с Капраловым прошли в контору.
— Ты что ж, только из-за него вернулся? — спросил Николка Джека. — Теперь дальше поедешь?
— Нет, не поеду, Николка. Я так подумал, что если уж красный обоз собрание решило на станцию посылать, надо, чтобы автомобиль впереди шел. А потом я хотел поговорить с тобой насчет ячейки. О вступлении, кандидатом.
— Шалишь, брат! — ответил Николка радостно, так как чувствовал, что победил. — После сегодняшней штуковинки мы тебя не примем.
— Не закаивайся, Никола. Похоже на то, что я начал понимать немного политику, хоть и трудная это штука. Больше бузить никогда не буду, честное слово тебе даю. Собирай сейчас общее собрание, я перед всеми извинюсь и зарок дам. Понял? А теперь пойдем гостя устраивать. К нам в коммуну специально приехал. Из Москвы…
 
Ответ Сундучкову
Дождь перестал в субботу, к обеду, а в воскресенье утром выглянуло даже солнце. Густое осеннее небо отразилось в лужах, и было похоже, что кто-то растерял по дороге голубые платки. Дул сильный ветер, и грязь быстро подсыхала. Теперь она больше не мешала автомобилю ехать вперед, хотя машина и была перегружена. Кроме Чарли, в ней сидели Летний, Николка, Капралов и Маршев. Большой кусок красной материи на двух палках тормозил движение. Он надулся, как пузо. Надпись, однако, можно было разобрать:
СДАДИМ ИЗЛИШКИ ХЛЕБА ГОСУДАРСТВУ
За большим дубом, когда автомобиль повернул к Чижам, плакат, громко хлопнув, вывернулся и начал действовать как парус; теперь ветер дул в направлении движения и помогал машине идти.
За автомобилем на некотором расстоянии ползли шесть подвод коммуны с мешками, а за подводами шагали коммунары. В общем, колонна подвод была похожа на настоящий красный обоз, и в таком виде не стыдно было пройти через Чижи.
У старого дуба, когда красный парус начал помогать движению машины, Николка знаками попросил Чарли прибавить ходу. Автомобиль сильно опередил подводы, въехал в Чижи и остановился перед избой Петра Скороходова.
Прибытие автомобиля, да еще с лозунгом, расшевелило Чижи. К машине начали собираться сначала ребята и девушки, а потом взрослые.
  
Был праздник. Девки в желтых и розовых кофтах расположились в отдалении, щелкали подсолнушки и молча глядели на машину. Ребята, наоборот, лезли под колеса, пробовали упругость шин, висли на подножках. Когда народу собралось порядочно, Николка рявкнул гудком и, поднявшись во весь рост, заявил, что сейчас начнется летучий митинг.