Партизаны полной Луны (СИ)

— Я не знаю, каким должен быть ваш образ. Тот, что пытался меня, — она тщательно выговорила это, — загрызть… тоже, наверное, выглядел прилично.
Она не понимала, почему не кричит. Почему не бежит вниз по лестнице, забыв обо всем, кроме животного ужаса. Страх был, но его удерживало в рамках… всего лишь желание избежать неловкости.
— Вы ошибаетесь, Инна Сергеевна, — сказал спокойный вежливый голос из пустоты слева. Отчество он произнес, проглотив двойное "е": "Сергевна". — Вас не пытался загрызть зверь. Вас ударила шестерней разладившаяся машина.
— Можно подумать, что я не попала бы под ту же машину, если бы она не разладилась. Я же знаю. Такие, как я… таких, как вы… интересуют в первую очередь.
Спускающийся рядом с ней людоед кивнул.
— Часто. Я, к сожалению, не могу вам показать — я могу проецировать только эмоции, а с видением это пока не получается, во всяком случае с посторонними людьми, — показать, какой это белый огонь. Желание вобрать, присвоить очень сильно, а сдерживающих механизмов у большинства из нас нет. Особенно поначалу. Слишком короткая дистанция между желанием и действием.
Она споткнулась, Волков не попытался ее поддержать, просто стоял и ждал, пока она выровняется и сделает следующий шаг.
За ключицу держитесь — безудержный пляс. Не глядите в замочные скважины глаз: там, под крышкою черепа, пыль и сушеные мухи. Я рукой в три кольца обовью ваш каркас, а потом куртуазно отщелкаю вальс кастаньетами желтых зубов возле вашего нежного уха. Нет дороги назад, перекрыта и взорвана трасса. И не рвитесь из рук — время криво и вряд ли право. Серный дым заклубился — скользим по кускам обгорелого мяса вдоль багряных чертогов властителя века сего…
— И вы сейчас…
— Я любуюсь. Озером. Травой и деревьями. Вами. Это большая роскошь — возможность полюбоваться, я редко могу себе ее позволить. Умеете "печь блины"?
— Никогда не пробовала.
— Это легко. Хотите, я вас научу?
День был немного ветреный, и поверхность озера зябко дрожала. По словам Аркадия Петровича, хорошему броску это не могло повредить.
— Сначала нужно выбрать камешек. — Он присел, перебирая гальку. Конечно, это озерцо, питаемое несколькими родниками, не могло обеспечить любителей романтики галькой в потребном количестве — ее завезли с морского берега. Аркадий Петрович перебирал крупные, похожие на индюшиные яйца или на гигантские фасолины, камни, пока не нашел несколько достаточно плоских и небольших. — На первых порах лучше использовать почти идеально плоский и круглый камень. Потом можно будет брать в каком-то приближении, но поначалу чем больше это похоже на блин, тем лучше. Камень, — он поднялся на ноги, — мы держим вот так. Он свободно лежит на согнутом среднем пальце, его по окружности обнимает указательный и слегка прижимает сверху большой. Мы бросаем его параллельно земле, от бедра, с захлестом, как можно резче. Вот так. — Из всех камней он выбрал наименее плоский, выставил левую ногу вперед и, еще не опустив ее на землю, бросил камешек, не только рукой, а как бы всем телом, сначала закрутив себя, как пружину, вправо, а потом раскрутив влево.
"Раз, — безотчетно сосчитала Пинна. — Два… три… четыре…"
Камень булькнул лишь на шестнадцатом прыжке.
— Попробуйте вы. — Волков протянул ей гальку на раскрытой ладони, как пугливой лошади протягивают сахар.
Она сняла камень с ладони — осторожно, щепотью, чтобы даже случайно не прикоснуться. Плоский окатыш был теплым и неожиданно легким. Пинна взяла его, как показывали, — Волков сделал знак, чтобы она расслабила запястье, — размахнулась, бросила. Раз!
Камень прыгнул по воде, но на втором скачке легонько булькнул и ушел на дно.
— Отлично, — кивнул Волков. — На первый раз — просто отлично. Особенно для женщины.
Он засмеялся, увидев выражение лица Пинны.
— У меня нет предубеждений насчет женского ума и способностей, с возрастом они все выветрились. Просто большинство женщин сперва бросает камень из-за головы. Уж я не знаю почему. Попробуйте еще раз.
 
Он протянул вторую гальку, но Пинна нагнулась и выбрала камешек сама. На этот раз "блинов" было два.
— Великолепно, — сказал Волков с иронией, но без тени насмешки. — Скоро я вызову вас на состязание.
— Если с каждым броском у меня будет получаться вдвое лучше, вы проиграете.
— Вам — с удовольствием. — Он вынул из кармана наручный комм, который не издал ни звука — видимо, просто завибрировал. — Да, через пятнадцать минут я буду там. Ждите. — Спрятал обратно в карман. — Увы, мне придется оставить вас упражняться в одиночестве. До свидания.
Кто сказал — Казанова чарует лишь с целью маневра? Мне причастен пикантный полет на хвосте перетертого нерва. Мой напор сокрушит Гималаи и гордые Анды в монотонной свирепости черной и злой сарабанды…
Он не пришел в следующую субботу. И в воскресенье тоже. Все было хорошо. Как раньше. Как до того. А в пятницу днем в обеденный перерыв она решила все-таки выпить кофе в парке — и на подходе увидела блик на стеклянной стене. И вдруг удивилась себе, ощутив непонятное облегчение. Глупо и смешно. Смешно и глупо.
Она спустилась к озеру, подобрала гальку. Почти на ходу, резко, с захлестом бросила камешек от бедра.
Шлеп… шлеп… шлеп… шесть раз. Круги на воде — как на мишени.
В двадцати шагах от нее из ольховых зарослей выстрелил другой камешек. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп… Одиннадцать.
Не буду. Незачем. Все я знаю про их координацию движений. И читала. И видела.
Плоская шершавая поверхность. Камень слегка скошен вправо, повернуть. Не то. Семь.
Новый выстрел из соседних кустов. Девять кругов-мишеней… Сложная вязь переплетающихся окружностей… Небрежен? Поддается? Смешно.
Девять. Если сейчас и у него…
Двенадцать.
— Не отчаивайтесь, — прозвучало оттуда. — Поверьте, значение имеют только опыт и удача. А опыта у меня не так много, как вам кажется, — я не практиковался около четырех веков.
— Вы смотрите на меня как на предмет.
— Стараюсь, Инна Сергеевна. — Он оказался рядом (не шелохнулся ни один лист в кустах) и посмотрел на нее. — Мой… симбионт понимает, как можно хотеть красивую вещь. Присвоить, хранить… Пока я вижу вас так, он тоже видит вас так — они ведь неразумны в нашем смысле слова. Или сверхразумны, что, с моей точки зрения, одно и то же.
— Что значит — "симбионт"?
— Некая сущность, неразрывно связанная со мной и делающая меня тем, кто я есть. Она хочет быть моим хозяином, но пока что хозяин я. Ей приходится довольствоваться контрибуцией — дважды или трижды в год.
— Я… считала, это требуется чаще.
— Молодые чувствуют жажду больше. И плохо умеют ей противостоять. И обычно не понимают, зачем.
Пинна подобрала гальку. Бросила. Пять.
— И как вы выбираете этих двоих-троих? С некоторых пор я пытаюсь понять, как можно оставаться порядочным людоедом.
— Это либо мои враги, либо приговоренные к смерти преступники, либо люди, готовые отдать мне жизнь добровольно.
— Лотерея?
— Личное соглашение. Мы встречаемся, я присматриваюсь к человеку. Если он кажется мне подходящим — нет семьи, нет близких друзей, его смерть не причинит никому боли, — мы знакомимся. Он узнает меня поближе, если хочет. Если нет, мы больше не видимся с ним. Я говорю ему правду о своих — точнее, моего симбионта — намерениях. Если он говорит "нет", значит, нет. У меня достаточно неприятелей, а на выбор среди приговоренных у меня безусловный приоритет.
— Но вы предпочитаете личные соглашения…
— Да. Действует дольше.
 
— Ваш…
— Референт.
— Референт сказал, что вам почти пятьсот лет.
— Меньше. Я родился через двадцать лет после основания Петербурга.
— И вы всегда…
— Врагов хватало всегда. Я ведь пошел на инициацию ради мести. Мне было семнадцать лет, я мало о чем думал, кроме этого. Это было на Камчатке, где я отбывал ссылку.