Партизаны полной Луны (СИ)
— А я-то думал, почему вы его не используете на акциях, — проговорил Игорь, растирая вправленное запястье. — А у вас, наверное, мораторий на оружие массового поражения.
— Угу, — сказал Эней. — Только снотворное рано или поздно кончается. — Он едва не потратил второй дротик на Стаха, упорно и матерно оплакивавшего над недвижным телом Хеллбоя свое недвижимое имущество. — Да это уже не в первый раз. Проспится — сам поможет отстроиться. Давай свяжем его, что ли.
Пока связанный Хеллбой приходил в себя (Эней тем временем выдержал некоторое дипломатическое противостояние с гоблинами — они желали компенсировать себе моральный ущерб, пару раз пнув поверженного льва по яйцам), все спиртное в пределах базы было слито в выгребную яму, ключи от машин спрятаны, а ботинки Хеллбоя заброшены в море. Конечно, с Хеллбоя сталось бы босиком добраться до деревни, но это уже проблемы аборигенов.
Затем вся компания отправилась спать. Предполагалось, что до утра. Где-то через час Антона и Костю разбудил топот: по крыльцу как табун прогрохотал. Но когда явно поддавшийся греху гнева священник вылетел на улицу с ревом: "Ну, кому тут еще не спится в ночь глухую?!" — на деревянной дорожке обнаружилось довольно большое семейство ежей, строем и в ногу направлявшееся куда-то в сторону залива.
Костя покурил, посетил клозет — чтобы не оказалось, что зря вставал, — и, вернувшись в постель, обнаружил, что уснуть не может. Наконец-то начиналось то, ради чего он покинул деревню и напросился в команду. Завтра они должны выехать в Варшаву.
И ему было не по себе…
___________________
[1] Эней с Дидоною бесились,
Возились, точно с салом кот,
Как угорелые носились;
Хватало у нее хлопот!
С ним поскакала на охоту
И задала себе работу,
Когда в провал загнал их гром.
Там было и темно и тесно.
Лишь черту лысому известно,
Что делали они вдвоем.
[2] Пердун (идиш).
[3] — А Михаил с тобой? Или будет позднее?
— Ты одна?.. Пеликан где?
— Пеликан погиб… Остались мы двое.
— Как погиб?..
— Как все люди. Он стрелял, в него стреляли. Погиб. В Мюнхене. Газет не читаешь?
— Только что приехали. Где Стах?
— Там… Отдыхает (пол.).
[4] — Привет, ребята. Кто такие?
— Я Игорь, это Антон, это Костя. Прошу прощения у ясноблистательной госпожи, но говорю по-польски очень плохо (искаж. пол.).
[5] Спокойно… Все в порядке. Все свои, никаких вампиров. Расскажу, когда сложим свое барахло. Лучше покажи место, где можно было бы все сложить (пол.).
[6] Лучан! У нас гости. Открывай двери, встречай со своей гитарой (пол.).
[7] Привет, Лучан. Хорошая гитара. Замечательная (пол.).
[8] А, шлюха его мать, не знаю!.. Не хочу его видеть… (пол.).
[9]—…У нас есть два брата. Есть кузнец.
— Этот белый?..
— Этот куренок?..
— Настоящий кузнец (пол.).
[10]Пять дней, пять ночей текла с темного неба вода.
Пять дней, пять ночей текла с темного неба вода,
И сегодня в низинах беда (англ.).
[11]С ним будешь счастливей — много счастливей будешь с ним.
Что я? Бродяга, неспокойный дух —
Только заблудиться в вересковом поле,
И забыть на воле,
Что за эпоха, что за век,
Что за год, что за месяц, что за день
И что за час
Начнется и кончится для нас… (пол.) Здесь и далее — стихиЭ. Стахуры
[12] Еще успеем дешево снять небольшую мансарду
С окнами на реку или на парк.
С печью высокой, кроватью широкой, стенными часами,
Будем ходить каждый день гулять (пол.).
[13] Мавританке (исп.)
[14] «Прощайте и простите, испанские леди». Английская матросская песня.
[15] Стихи Э. Стахуры.
[16] Песня А. Васильева.
[17] Стихи Э. Стахуры.
[18] Твои слова, а не мои (англ.).
[19] «И расскажи, что ты хороший матрос — потому что тебя прислал Падди Уэст!» (пол.) Из матросской песни.
Интермедия. КОРОЛЕВСКАЯ ОХОТА
Слабый шорох вдоль стен, мягкий бархатный стук, ваша поступь легка, шаг — с мыска на каблук, и подернуты страстью зрачки, словно пленкой мазутной. Любопытство и робость, истома и страх, сладко кружится пропасть и стон на устах — подойдите, вас манит витрина, где выставлен труп мой… Я изрядный танцор: прикоснитесь желаньем — я выйду. Обратите внимание: щеголь, красавец и фат. Лишь слегка потускнел мой камзол, изукрашенный пылью, да в разомкнутой коже, оскалены, кости блестят…[1]
…А однажды осенью на берегу озера обнаружился человек. Седой, небольшого роста мужчина с осанкой юноши, в строгом деловом костюме. Когда Пинна добралась до конца тропинки, он стоял у самой кромки и пускал камешки по воде. Галька на берегу была не совсем подходящая, слишком круглая, но у него, наверное, был хороший глазомер — камешки прыгали по поверхности долго. Когда один едва не добрался до середины озерца, человек рассмеялся. Смех у него был замечательный — теплый, собственный, по-настоящему веселый — и без всякого оттенка приглашения. Он не заметил ее. Он для себя кидал камешки и смеялся для себя. Смех решил дело. Этот человек с его чиновничьей прической и бледностью потомственного горожанина мог быть тут. Он не нарушал.
Когда Пинна поднялась в "стекляшку" выпить обычную чашечку капучино, ее ждал еще один сюрприз: не за ее любимым столиком, за соседним, сидел еще один незнакомец — на этот раз лет тридцати, в совершенно не осеннем светло-сером костюме и больших очках. Он пил чай — кто пьет здешний чай? — и смотрел на озеро. Или на седого.
Через два дня, проходя по тропинке, она подняла голову и увидела за гнутым стеклом, справа, светлое пятно. А седой был уже внизу. Сидел на поваленном дереве и смотрел на воду. Она как-то сразу поняла, что он знает о ее присутствии, хотя шла она, по обыкновению, тихо. Но он не обратился к ней. Не мешал. Уже уходя, она вдруг поймала себя на мысли, что его присутствие не только не отнимало покоя у озера, но добавляло к нему.
Она как-то очень быстро привыкла проверять "стекляшку" перед спуском. Человек в очках был верной приметой. И только через какое-то время — может быть, через неделю или через две? — Пинна вдруг подумала, что для мужчины у озера постоянное присутствие наблюдателя в кафе может означать и что-то нехорошее. Метатель камешков настолько стал для нее частью пейзажа, что ей трудно было вписать его обратно в человеческое общество. Но вот, вписав, она забеспокоилась. И в тот же день подошла к нему.
Почему-то она решила обойтись без слов. Подошла, тронула за плечо, направила к краю тропинки — показала подбородком на светлое пятно наверху.
Седой улыбнулся и кивнул. В этот день человек в очках ушел из "стекляшки" раньше. По дороге назад, проходя по мостику, она увидела их обоих. Седой стоял к ней спиной и что-то говорил. Она была слишком высоко, ветер относил слова. Человек в очках смотрел на собеседника без всякого выражения — так же, как смотрел из окна.
Два дня их не было. А на третий она снова увидела за стеклом светлое пятно. И пошла наверх. Заказала черный кофе без молока и, не спросив разрешения, подошла к уже занятому столику. Человек в очках встал, отодвинул стул, помог ей сесть. Глаза за стеклами оказались светло-карими, почти желтыми.
— Добрый день, Инна Сергеевна. Габриэлян, Вадим Арович. Чем могу быть полезен?
Конечно, он должен знать, как ее зовут. Она не удивилась бы, если бы он назвал ее Пинной.
— Вы здесь не одни, — сказала она.
— С моей стороны, было бы как минимум безответственно сидеть здесь, — он коротко повел ладонью в сторону стеклянной стены, отделяющей внутренность кафе от балкона, — если бы я был один. Я не один. Но этих людей все равно что нет. Они не видят вас, поверьте. Фиксируют, но не видят. Не беспокойтесь, Инна Сергеевна, здесь ничего не произойдет. Вообще ничего не произойдет. Ни с вами, ни с озером, ни с утками.