Партизаны полной Луны (СИ)

— Пшепрашам, на чем? — поинтересовался Игорь.
Десперадо скривился — то ли презрительно, то ли брезгливо.
— Пластикат, — сказал Эней холодно, — это труп, ткани которого пропитаны специальным раствором от разложения и окоченения. На пластикатах тренируются врачи… и эсбэшники.
— И некоторые террористы, — пробормотал Игорь.
— Раньше тренировались. Теперь они используют муляжи.
— Профанация, — сморщился Хеллбой. — Только тело реагирует как тело. Помнишь, Анджей, те два пластиката, которые мы с Ростбифом в анатомичке выиграли в кости у сторожа? — мечтательно спросил он.
— Как же не помнить, — по-прежнему холодно ответил Эней.
— А вот скажи мне, на свинье такой же класс покажешь?
Эней пожал плечами, закрыл глаза и протянул руку. Хеллбой вложил в его ладонь нож рукоятью вперед, Мэй и Десперадо раскрутили за плечи.
— Давай! — крикнул Хеллбой, качнув тушу свиньи.
Эней остановился там, где застиг его крик, увернулся от туши, чуть отклонившись назад — и отступил. Движение руки заметил один Игорь — для всех остальных нож окрасился кровью вроде бы сам собой. Хеллбой остановил раскачивание "пособия" и подозвал всех посмотреть на аккуратную дырку.
— Вот то, что называется "чистое убийство". Удар в солнечное сплетение с продавливанием стенки живота, снизу вверх. Клинок пробил желудок, диафрагму и сердце.
— Откуда вы знаете? — удивился Антон. — Рана же закрыта.
— Направление и глубина удара, — сказал Игорь. — Конечно, можно и на анатомический дефект напороться, но это редко бывает. Кстати, запомни: сердце находится примерно там, куда бил кэп. В левом верхнем квадранте груди, где сердцебиение лучше всего прощупывается, на самом деле бьется аорта.
— Точно, — согласился Хеллбой. — Ты, малый! Возьми нож и попробуй попасть куда-нибудь. Кто попадет лучше всех, получит самый вкусный кусок шашлыка.
Свинья оказалась… упругой. В конце концов Антон все же вогнал нож снизу вверх в какую-то щель и даже, по словам Хеллбоя, задел легкое. Нож, впрочем, застрял, а свиная туша, качнувшись на крюке в обратную сторону, сшибла Антона с ног.
— Не так плохо, — утешил Хеллбой. — Стенку брюшины ты пробил, а значит, обеспечил самый надежный фактор поражения — боль.
У Игоря вышел другой конфуз. Он, видно, слишком долго смотрел на Антоновы мучения, решил приложить лишнее усилие — ну и оказался по запястье в свинье. Кровь из нее, как выяснилось тут же, выпускали небрежно. По мнению Игоря, это было следствием некоторых особенностей происхождения свиньи, забойщиков и Хеллбоя.
— Тут ребенок, — заметил Костя.
— Тебе не кажется, что это отдает некоторым ханжеством — стесняться крепких слов при ребенке, которого учат убивать? — проворчал Игорь, но ругаться перестал.
Костя единственный не осрамился. То ли деревенская сноровка, то ли армейская подготовка помогла, но он пырнул покойную хавронью точно в печень.
— Молодец, — сказал тренер. — Вот ты эту печень и съешь.
— Что, всю? — спросил Костя.
— То, что останется.
Поскольку свинью пыряли (по выражению Кости — "куцьку кололи") больше часа, доля Кости оказывалась раз от разу все меньше. Наконец свиное брюхо не выдержало особо удачного удара, разошлось, и внутренности вывалились наружу, повиснув на брыжейках.
— И егда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его, — прокомментировал Костя.
Антон понял, что есть этот шашлык не будет.
Но к вечеру голод и аромат оказались сильнее. Тем более что Хеллбой загонял всех до упаду, каждому назначив индивидуальную программу: велел Энею натаскивать Игоря на работу с двумя кодати, Антона — в паре с Мэй наколачивать друг другу мышечный корсет (Мэй ворчала, кажется, что ей слишком приходится стараться его не убить — или он неправильно ее понял?), а с Костей начал заниматься сам, когда Эней объяснил ему главную Костину проблему. Но предварительно гуру от киля до клотика оплевал саму идею бойца, которому нельзя убивать.
— Он супер, — тихо сказал Игорь Энею.
— Да. До приступа алкогольного психоза.
 
— А когда случится сие знаменательное событие?
Эней пожал плечами.
— Мы его вчера хорошо напоили, ему как минимум неделю не захочется. Но дальше…
Усталый Антон совсем забыл, что ему нужно сфальсифицировать еще одно стихотворное письмо к Мэй, но Игорь напомнил. Камень, ножницы, бумага. То есть бумага, перо, стихотворение. Ну невозможно поверить, что человек, умело и лихо обращающийся со всем на свете, может писать такие плохие стихи… Поправка: не может, а мог. Примерно в Антоновом возрасте. Я бы, наверное, еще не то писал, если бы влюбился в эту… как ее Игорь зовет — Черную Жемчужину? Хотя… попадались интересные места, как бы там Игорь ни ерничал. "Хвала тебе, Солнце, вепрь-одиночка, встающий утром из трясины ночи"[15]. Но, увы, там, где был смысл, рифма, как правило, хромала на все четыре ноги. И соответственно, там, где была рифма, не наблюдалось отчетливого смысла. Но, подумал мудрый Антон, девушкам такие вещи нравятся. Должны. И, напрягши все силы, он выдал на-гора второе письмо, которое Игорь тем же порядком подкинул в комнату Мэй Дэй.
Ночью они опять сидели у костра, время от времени подбрасывая сено — от комаров. Отблески углей были мимолетными и призрачными, свет Антоновой планшетки — серебристым и реальным.
— Человека, которого Ростбиф упомянул первым, на самом деле зовут Курась, — сказал Эней. — Лех Курась, псевдо-Юпитер. Он координатор по восточноевропейскому региону. Если что-то утекло — то от него или из-под него… В любом случае нити ведут к нему.
Игорь скосил глаза на комара, пробившегося через дымовую завесу. Комар топтался по его голому плечу, отчего-то не решаясь воткнуть хоботок.
Не ешь меня, я тебе еще пригожусь…
— Что могло утечь от него? Что могло утечь из-под него? Ты же говоришь, что о поляках вообще никто не знал.
Комар передумал и улетел. Ворон ворону глаз не выклюет?
— О поляках не знал никто из наших. Но их могли проследить из Польши. Одна из обязанностей Юпитера — как раз присмотр за такими группами…
— Такой плотный, что Юпитер знал, что там внутри?
— Не обязательно знал, но мог знать. А еще в группе или рядом с группой мог быть его человек. Который просто докладывал наверх, не ожидая подставы… Это самый лучший для нас вариант.
— А самый худший какой? — поинтересовался Енот.
— Идти от Курася вниз по цепочке, — сказал Костя.
— Самый худший — это идти от Курася вверх, — поправил Эней. — В штаб. Кто-то слил и Пеликана, а это совсем другая зона. Значит, либо там еще одна дыра, либо протекло этажом выше, в Гамбурге, у координатора по региону — это женщина, Стелла, тоже член штаба. И если это так, то мы — все мы — могли попасть под наблюдение куда раньше, чем думали.
— Ты хочешь сказать, — спросил Игорь, — что мы можем сидеть на засвеченной точке?
— Нет. На засвеченной точке мы бы долго не просидели. Это личная берлога Ростбифа и Каспера, меня специально дрючили никому в подполье о ней не говорить. Нет, в Украине нас потеряли и досюда отследить не могли. Мэй?
— Мы прибыли за три недели до вас, — сказала Черная Жемчужина. — О точке в группе знала я одна.
Десперадо кивнул, подтверждая.
— Хотя это, — Эней вздохнул, — не значит, что о точке не знают вообще.
— Мы еще дышим, — сказал Игорь. — Будем считать это подтверждением тому, что точку не отследили. Но мне хотелось бы знать ответ на один вопрос.
— Слушаю.
— Насколько я понял, Ростбиф завещал тебе "любимую жену" — некоего эксперта. Почему мы для начала не поедем к нему? Или к ней?
 
— Я боюсь, — сказал Эней. — Сейчас боюсь. Если поляков сдал Курась или кто-то от Курася, то все хорошо. Но что, если нет? Тогда может быть, что после того заседания штаба мы попали под "свое" наблюдение, понимаете?
— А если под чужое? — Антон прищурился. — Большой организации с неограниченными ресурсами легче следить за маленькой группой, не проявляя себя, чем подполью.