Партизаны полной Луны (СИ)
— Я до монастыря не доживу. — Священник смял окурок и решительно зашагал в сторону обнаружившейся на углу бакалейной лавки. — Идите, я тут… задержусь.
Прошла еще неделя. Сухостоя вокруг Хороброва действительно не осталось, а Антон окончательно врубился в местную систему.
Старинных церквей, конечно же, охраняемых как памятники архитектуры, в окрестностях было штук шесть. Все находились на содержании местных коммун, все были действующими. Формально они подчинялись воскрешенскому епископу в Тернополе, фактически — владыке Роману, в миру — участковому врачу. Во всех шести служили местные священники, плоть от плоти своей паствы. У Кости своего прихода не было — он подменял то одного, то другого, когда тот не мог служить по болезни или должен был куда-нибудь уехать. Иногда сослужил. И спасибо, что хоть так.
Епископ Роман ничего не пытался менять, потому что откровенно дожидался, когда Костя войдет в предписанный канонами возраст, чтобы поставить его своим заместителем. У Романа были далеко идущие планы — выжить воскрешенцев из Зборова и Золочева. Что Костя тут пропадал потихоньку — этого добрейший Роман Викторович не замечал и замечать не хотел. Нет, он, конечно, знал про Костины пьянки и регулярно устраивал выволочку ему и головомойку тому из местных пастырей, кто поил его до бесчувствия, но мысль о том, что Костя просто не годится для сельской жизни, в голове у него не умещалась. Костя ведь был деревенским парнем, вологодским ковбоем — отчего бы ему и здесь не прижиться? А то, что Неверову и под Вологдой не усиделось, — это владыка почему-то игнорировал.
Деревня Хоробров стояла среди других особняком. Нет, и здесь люди вместо "здравствуйте" говорили "слава Йсу", и здесь хранили святую воду с последнего Крещения и сухие травы с последней Троицы, что, согласитесь, никаким законом не возбраняется, но здесь не было церкви — ни старинной, ни современной, никакой. И местные жители не ехали и не шли, принарядившись, в те деревни, где церкви были, а собирались в местной же школе. Каковую местная милиция в это время обходила десятой дорогой, чтобы случайно не увидеть лишнего.
Антона восхищало то, как среди всего этого быстро и ловко научился ориентироваться Андрей. Чужак же чужаком, да еще и по речи заметен, а встал, врос — и всех по именам знает, и у кого что болит… и отвечают же ему. Не как здешнему, но как почти своему. Этому нужно было учиться, и Антон учился — всему, сразу.
В общем, очень насыщенной оказалась неделя… А утром воскресенья Антона разбудили топотня, возня и какие-то странные звуки: бух… бух… бац… ДЫЩ!
Антон сел, расстегнул спальник, продрал кое-как вежды и высунулся в соседнюю комнату. Нас что, наконец-то местные бить пришли? — подумал он спросонья.
Нет, там были не местные. Там наматывали медленные круги друг против друга Костя и Андрей. Оба голые до пояса, оба в боксерских перчатках. Из-за перчаток звуки и разнились между собой: глухое "бух" получалось, когда удар приходился в блокирующую руку, чуть более звонкое "бац" — когда он приходился в перчатку, а "дыщ!" обозначало попадание в корпус. Антон заметил, что Костя почти не задействует левую.
— На чем я теперь держусь, — тихо сказал Костя, наступая (бух-бух, бац-бац!), — так это на том, что Бог есть любовь.
— Если это любовь, — назад Андрею отступать было некуда, и он отходил по кругу влево, прощупывая (бац-бац!) Костину оборону, — то с моим пониманием любви это ничего общего не имеет. Доброе утро, Антон…
— Ну и почему это (бац-бац!) меня должно парить? Ты спросил, как я это (бух!) ощущаю. Вот так и ощущаю!
Бац-бац-бух-ДЫЩ! Костя согнулся пополам и задышал ртом.
— Извини, — Андрей тронул его за плечо.
— Ничего. Сам брюхо запустил. — Костя, морщась, выпрямился. — Доброе утро, Тоха.
— Воскресным утром нет ничего лучше мордобоя. — Антон изобразил жизнерадостную улыбку. — Мы в школу идем или нет?
— Сейчас только восемь. — Андрей вытер пот. — Служба в одиннадцать. Продолжим?
Костя поднял руки, прикрывая голову и корпус, попружинил на носках, поманил Андрея перчаткой. Тот начал атаку. Бух-бух, бац-бац-бух-ДЫЩ!
Андрей блок-то поставил, но уйти не успел, так что оказался в углу вместе с блоком. Теперь уже он упал на колено, часто дыша через рот.
— Я рану задел? — обеспокоенно спросил Костя.
— Нет, — выдохнул Андрей. — Но мне туда отдалось.
— Епрст… рановато тебе спарринговать все-таки. — Священник протянул террористу руку. — А с лицом у тебя что?
Антон был уверен, что Костя и раньше это заметил, но стеснялся спросить.
— На мотоцикле покатался неудачно.
— В Зальцбурге?
Андрей поднял на него глаза и покачал головой.
— Все-то вы знаете, везде-то вы побывали…
— Это правда, что ты отца Януша просил послать с тобой священника?
— Да. Только он не хочет, и незачем к этому возвращаться.
Костя потер перчаткой бороду и спросил:
— А если бы я пошел?
Террорист слегка выпятил нижнюю губу.
— Ты серьезно?
Костя немного рассеянно кивнул.
— А тебя отпустят?
— Без особой радости, — признался Костя. — Но куда они денутся? Я же не раб галерный.
— Ты подумай как следует. Католикам терять нечего, они и так на нелегалке. А ты… ты просто жизнь свою перечеркнешь, и все.
— Это моя жизнь. Что с ней делать — я сам решаю. А думал я три недели. Сколько вы еще здесь пробудете?
— До полнолуния самое меньшее — я Игорю пообещал. Ты, кстати, зря к нему не заходишь, он о тебе спрашивал.
— Зайду на днях, — буркнул Костя.
— А чего откладывать. — Андрей снял перчатки, взял со стула чистую майку, чтобы идти в душ. — Вот сполоснемся и двинем прямо сейчас.
…Если судить по тому, что брат гвардиан называл садом, в тихом омуте у Михаила должны были водиться не черти, а какие-то их предпредыдущие еще кистеперые разновидности. Антону состояние и настроение растительности живо напоминало картинку из учебника биологии — "папоротники, хвощи и плауны". Хотя на самом деле хвощей и плаунов на участке не имелось, а вот роскошный папоротник — хоть сейчас заводи для него ночь Ивана Купалы — рос прямо посреди малинника, и бешеная, на голову выше Цумэ, гвардианова малина почему-то его не глушила. Между деревьями тянулись, развеваясь, какие-то длинные плети и метелки, стелились эпических размеров лопухи — корни у них оказались не просто съедобными, но и вкусными, а розовую черешню от белой отделял непроходимый барьер из высаженных вперемешку и разросшихся кустов смородины (сказал Игорь) и крыжовника (узнал сам). Отличить розовую черешню от белой было очень просто. Розовая стояла в розовом дыму, а белая — в светло-желтом. А вот запаха черешни было не различить. Из-за мягкой и в меру снежной зимы весна выдалась ранней и теплой — и на неделю раньше положенного зацвела высаженная некогда по периметру сада вишня, и сад улетал к небу, а в центре, почти рядом со сторожкой стояли углом три старые, но еще никак не дряхлые вишни-"склянки" — огромные шарообразные розовые кроны. А сирень вокруг здания еще не зацвела, и это было правильно, потому что отойдет вишня, отойдет слива и наступит время сирени и жасмина.
Они сели на траву кружком, почти касаясь друг друга ногами, и было во всем этом что-то очень детское из старых-престарых книг о таких вот запущенных местах, где дети играют в придуманные страны ("папонты пасутся в маморотниках…"). Как-то даже не верилось, что разговор пойдет о настоящей войне, настоящих предательствах и смертях.
Костя закурил и обратился к Андрею:
— Рцы. В смысле — излагай концепцию, командир.
Андрей сидел как в додзё: спина прямая, руки лежат на коленях.
— Я живу, чтобы драться с варками, — сказал он. — Я боевик подполья — им и останусь. Но, во-первых, текущее состояние дел — полное отсутствие перспективы. Террор не меняет ситуацию в обществе, даже косвенным образом работает на варков. Это надо менять. А во-вторых, и это сейчас важнее, — в подполье дыра, и хорошо, если просто дыра. Ростбиф — мой учитель — оставил мне что-то вроде завещания. Я хочу его выполнить. Мне кажется, что с тем, что я узнал здесь, я могу попробовать. Но это — задача-максимум. Задача-минимум — расчистить место. Выловить штабную крысу и убедить штаб либо принять мой план, либо разойтись.