Партизаны полной Луны (СИ)
— Новая метла чисто метет, — Искренников ухмыльнулся во весь рот. — Однако интересная жизнь в столицах начинается.
Савин не поддержал этот разговор. Он продолжал пристально смотреть на Антона.
Лицо, подумал Антон. У него пересажено все лицо. Структура черепа осталась прежней, а лицо заменили. Донорским. Потому что от настоящего лица, наверное, мало что осталось после того, как группа Ростбифа убила гауляйтера Германии и Австрии фон Литтенхайма.
Убили его чуть больше года назад, на мотодроме, при большом стечении народа, когда жертва вместе с этим народом любовалась гонкой юниоров на приз "Порше".
Лидерами среди юниоров были Андрей Савин и Клаус Штанце. Когда в ложе фон Литтенхайма прогремел взрыв, оба вылетели с трассы, обоих жестоко искалечило. Штанце до сих пор не завершил курс реабилитации, а Савин с изуродованным лицом лег в дорогую частную клинику, откуда, не дожидаясь окончания курса, испарился.
Сегодняшний очерк на портале Роснета уделил много внимания тому, как хорошо было организовано прикрытие акции — Савина никто ни в чем не подозревал еще несколько месяцев…
— Значит, ты решил, что на западной Украине есть кого искать?
— Я… слышал.
— От брата?
— Да… — Антон сглотнул.
— Он не много болтал о своих связях в подполье, — рассудил террорист, глядя в потолок. — Иначе ты бы знал, к кому обратиться в Москве. Но болтал, а то откуда бы узнала твоя мать…
— Он не болтал… Я не знаю, что он вообще делал в подполье, но он добывал данные. Не у мамы, у мамы невозможно, но подвернулся случай — машинка одного ее нового знакомого, тоже молодого.
— Понятно, — прошептал террорист.
— Нет. Вам не все понятно. Комп ломал я. Для Сергея.
— Ты хочешь сказать, — вкрадчиво проговорил варк, — что взломал комп высокого господина со всей защитой?
— Да, — с вызовом сказал Антон. — Именно это. Ну… он слишком много всего на биометрию завел, на температуру тела, скорость, память, ритм — это же все руками сделать можно.
Террорист и варк переглянулись.
— Значит, — у террориста дернулся угол рта, — лицензию дали не ей. Лицензию дали брату. Оценили. Так бывает.
— Нет, — помотал головой варк, — Так как раз не бывает. Не может быть. Если бы вербовали его самого, то инициацию в жизни не поручили бы матери. Это вообще не очень поощряется — родню инициировать. Смертных случаев больше намного, а бывает так, что вообще процесс не начинается, что ты ни делай.
Антон просто не мог больше держаться. По щекам потекли слезы.
— Я разобрался с данными о свободных охотах[4]… на западе Украины, — он шмыгнул носом. — Нашел деревни, прикинул, как что перекрывается… словом, где стоит искать. И тут вас… встретил.
Он закусил губы, сделал несколько глубоких вдохов… Слезы унялись.
— Синдром оставшегося в живых, — варк протянул ему влажную салфетку. — Been there, done that, got the T-shirt[5].
— Ты очень хорошо сделал, что не стал искать контакты брата, — проговорил террорист. — Потому что она их наверняка уже нашла.
— Да, я… тоже так подумал, — ментоловая эссенция охладила лицо, но салфетка быстро степлилась, а ему была нужна еще одна.
Варк дал еще одну.
На самом деле Антон "так подумал" далеко не сразу, а где-то через месяц. И покрылся мурашками, поняв, как легко мог бы влететь. Потому что когда он бежал из Москвы — наугад, в полную неизвестность — им руководила паника, а не рассудок. И то, что в приступе паники он кинулся очертя голову на Курский вокзал, а не по двум адресам, которые оставил брат — чистая случайность.
— Он не врет, — сообщил варк террористу. — По меньшей мере, он верит в то, что говорит. Хотя извини, Антон, но все равно история эта отдает мыльной оперой.
— Ты на себя посмотри, — скривил рот Савин. — Ты о себе новости почитай, чем твоя история отдает.
— Говорило сито иголке — "у тебя на спине дырка", — варк хмыкнул. — Кстати, Ван Хельсинг, надо бы глянуть, как наш побег расписали.
— С утра ничего нового, — равнодушно сказал террорист. — Расслабься. Кончились наши пятнадцать минут славы. Сейчас мы интересны только СБ.
Варк раскрыл комм и подключился к новостным каналам.
— До какой станции у тебя билет? — спросил террорист.
— Львов, — ответил Антон.
— Извини, но ты сойдешь с нами. Раньше. В Золочеве. Поэтому дайте мне поспать.
Поезд пожирал Подолье. Никто в купе не сунулся. Антон специально следил, не сядет ли в вагон кто посторонний. Никто не сел.
Цумэ прикрутил ручку громкости — гнусная попса сделалась тише, а потом и вовсе сменилась приличным сканди-роком. Раненый, похоже, заснул. Антон вернулся к "Флагу".
Странно было: в школе история о том, как медицинский кордон полз через Мексику на юг, читалась как скучная агитка. А тут он поймал поток — документы, интервью, воспоминания, рабочие сводки вдруг обрели вес и объем… какая там агитка, это же было счастье — возможность что-то делать, возможность наконец, впервые за десятилетия, не отдавать смерти, а идти вперед и отнимать у нее. Навстречу войне и чуме — чтобы отступали они, а не ты. Какой там симбионт неизвестной этиологии, душу дьяволу продали бы, не задумываясь — за шанс, за тень шанса. Там был дневник Риестофера Кёртиса — генерального санитарного инспектора "крепости Пуэбла" — до и после инициации. Кёртис погиб через десять лет, в Эквадоре, когда там прорвало фронтир. Вряд ли он жалел, вряд ли кто-то из них тогда жалел. Всем казалось, что преград нет — и с орором справимся, и структуры Сантаны как-нибудь подчиним… Люди те почти все уже умерли, но из варков наверняка много кто жив. Интересно, как им — сейчас?
К Золочеву должны были подъехать в самый мертвый, самый глухой час. Ди пхи юй чхоу[6]. У мамы было много старых книг.
Антон опять подключился к терминалу поезда и открыл сводку последних новостей. О днепровском деле почти ничего нового. К счастью. А вот чего он раньше не знал — так это что групп террористов было две.
Варк снова пошел курить, а Антон задумался было, не пора ли будить раненого. Раненый избавил его от принятия решения.
— Запри купе.
"Штирлиц знал, что проснется ровно через двадцать минут. Это была привычка, выработанная годами". Старые фильмы у мамы тоже были.
— Откинь стол и подними меня.
Опершись о стол грудью, он свесил руки. Антон понял: нужно помочь снять куртку.
Футболка на спине разрезана. Ну да, попробуй сними её через голову.
— Водки, — сказал раненый, когда Антон снял с него футболку. У него была ещё по-зимнему бледная кожа, и синяки на ней прямо-таки цвели. Пистолета он, между прочим, так из руки и не выпустил. А ещё обнаружились ножны-браслет на правом предплечье. Не пустые.
Антон нашарил под сиденьем Цумэ бутылку, вынул пластиковый стаканчик из "обоймы" под стенной панелью.
— Хватит, — Антон вздрогнул и солидно перелил за пятьдесят грамм. — Давай.
Оружие он так и не спрятал, а правая рука явно никуда не годилась — из-под окровавленных бинтов, врезавшихся в кожу, от подмышки до лопатки расползалось очень нехорошее покраснение, а пекторальная мышца вздулась так, что любой воздушный шарик обзавидуется. Антон поднес стаканчик к губам раненого.
Он думал, что подпольщик станет ждать, пока водка подействует — но он сказал:
— Нож вот, бинты в сумке под сиденьем. Действуй.
Антон сглотнул и вынул нож из чехла на запястье. Короткий и широкий, он был тонок и остер, как опасная бритва, и гнулся бы, пружиня, если бы не ребра жесткости посередине.
— Серебро?
— Напыление. Режь.
Бинты сами собой распадались под лезвием. Увидев рану, Антон порадовался, что с полудня не ел. Входное отверстие — аккуратная круглая дырочка — было справа, на длину ладони под ключицей, на ширину ладони от грудины. Выходное — кровоточащая дыра, ожог с теннисный мяч диаметром, рваное мясо — между подмышкой и правой лопаткой. Но рана была не так страшна, как отек вокруг нее, похожий на карту Москвы: Бульварным кольцом — сгустки крови, коллоида и вот этого, похожего на говядину в супермаркете (Антона опять затошнило), а краснота — щупальца метро, пронизывающие московскую "субурбию". На воспаленной груди лиловел четкий отпечаток каблука. Антон зашипел сквозь зубы.