Корейский шаманизм. Болезнь синбён, камлания кут и духи квисин

Шаманское святилище
National Folk Museum of Korea
С 1970-х годов шаманские практики мусок стали восприниматься как часть корейской народной культуры, минджун мунхва. Это значило, что теперь шаманизм превращался в нематериальное культурное достояние, которое следовало защищать и сохранять в первозданном виде. Шаманы стали хранителями — поюджа, или же, позднее, с 1980-х годов, более официально, «человеческими культурными ценностями» — инган мунхвадже. Тогда же появились студенческие постановки мадан кык. Дословно это можно перевести как «шаманский театр» по аналогии с традиционным наименованием камлания мадан кут. К концу ХХ века шаманские ритуалы все чаще встречались в театральных постановках и перформансах.
  
Почему же после продолжительных гонений на шаманизм правительство Республики Корея признало его ценность и стало охранять? Прежде всего потому, что шаманизм стал ассоциироваться с собственной корейской религиозной традицией. Этому способствовал сразу ряд причин.
Во-первых, шаманизм и его практики описывали первые западные миссионеры, которые прибыли в Корею в конце XIX века. В своих статьях и дневниках чаще всего они характеризовали шаманизм как корейское суеверие, пережиток прошлого. Хотя были и исключения. Например, уже упомянутый врач Эли Барр Лэндис одним из первых подробно рассказал о шаманских практиках. Его описания шаманизма и шаманских духов легли в основу первых представлений на Западе о корейском мистицизме.
Во-вторых, к шаманизму обращались корейские националисты начала ХХ века. В своих трудах они, как просветитель Чхве Намсон, анализировали сходство корейского шаманизма с алтайским, тем самым подчеркивая различия между корейской и японской культурами и корейскую идентичность, нетождественность Японии.
Кроме того, после Освобождения были восстановлены шаманские сакральные сооружения. В Колониальный период на месте прежних шаманских святилищ строили японские синтоистские храмы. Но с избавлением от японского владычества и утверждением корейской идентичности, частью которой представлялся и традиционный шаманизм, японские храмы снесли и шаманские святыни вернулись на свои места.
Во второй половине ХХ века в Республике Корея появилось много шаманок и шаманов, которые стали носителями национальных культурных ценностей. Одна из них — широко известная в том числе и за рубежом Ким Кымхва (1931–2019). На ее примере можно рассмотреть путь корейской шаманки ХХ века. Ким Кымхва родилась на территории современной КНДР. С 11 лет она страдала от «шаманской болезни» синбён. В 13 лет ее выдали замуж. Муж жестоко обращался с молодой женой, Ким сбежала от него и вернулась к родителям.
Шляпа для шаманского ритуала
National Folk Museum of Korea
Когда Ким Кымхва исполнилось 17 лет, ее бабушка по материнской линии провела для нее инициацию нэрим кут, а с 18 лет юная шаманка стала самостоятельно проводить камлание тэдон кут с просьбой о хорошем улове. После разделения Кореи и тягот Корейской войны, когда Ким постоянно подвергалась опасности из-за ее профессии, девушка переехала в Инчхон — крупный город западнее Сеула.
В 1972 году 41-летняя Ким Кымхва приняла участие в Национальном фольклорном конкурсе, где исполнила часть камлания о хорошем улове. Улов действительно оказался выдающийся — на шаманку обратили внимание корейские этнографы и антропологи. С 1980-х годов она начала выступать и для зарубежных исследователей, гастролировала по западным странам и снималась в документальных фильмах.
Многие другие шаманы также сотрудничали с западными учеными или описывали свою жизнь и быт в книгах. Все чаще стали появляться картины, на которых изображали шаманок.
В 1980-х годах шаманизм стал той частью корейской культуры, которую власти открыто продвигали в мир, чтобы показать, насколько корейские корни самобытны и отличны от культур Китая, Японии и других стран. Если всего лишь пару десятилетий назад корейские шаманы и проводимые ими камлания позиционировались как нечто отсталое и страшное, то теперь, напротив, делался акцент на визуальной привлекательности зрелища.
Тогда же в Республике Корея появились почтовые марки, на которых были изображены шаманки, исполняющие кут. В церемонии открытия Олимпийских игр в 1988 году и инаугурации президента Но Тхэу (управлял страной с 1988 по 1993 год) были включены элементы шаманских камланий. Шаманок и шаманов стали считать символами корейской традиционной культуры и даже борцами за демократизацию общества.
В конце 1980-х годов камлания часто исполняли в качестве театрализованных действий. Шаманизм позиционировался как фундамент сохранения корейской культуры, причем того ядра, которое было свободно от внешнего воздействия и сохраняло самобытность. Было важно демонстрировать, что у корейского шаманизма глубокие корни, тем самым правительство страны хотело подчеркнуть продолжительность и непрерывность корейской истории. Поскольку истоки шаманизма стоит искать в веках до нашей эры и до появления первых государств, это было оправданно. С другой стороны, официально признанная театрализация и контроль со стороны государства приводили к тому, что «правильными» стали считаться только определенные формы камлания, и это лишало шаманок спонтанности, которая раньше присутствовала в исполнении отдельных фрагментов кута.
Шаманское святилище
National Folk Museum of Korea
Несмотря на то что многие корейцы были готовы принимать шаманизм только как пережиток прошлого, пусть яркий и эффектный, все же вера в чудодейственные возможности шаманок сохранялась. Подтверждением тому стал 1997 год, когда разразился Азиатский финансовый кризис. Для Республики Корея это было масштабное потрясение: внутренних валютных резервов не хватало на покрытие долгов, на 7% сократился ВВП, каждый двадцатый трудоспособный житель страны лишился работы, и уровень безработицы вырос с 2% в 1996 году до 6,8% в 1998-м. Увеличилось число самоубийств, разводов, усилилось разделение на богатых и бедных. Казалось бы, при чем здесь шаманы? В эпоху потрясений люди хотят иметь надежду и опору. Как пишет Лорел Кендалл, в 1997–1998 годах основными клиентами шаманок стали «…те, кто уже потерял или рисковал потерять работу, бизнес, инвестиции; те, кто не мог платить; те, кто погряз в кредитах; те, кто подвергался домашнему насилию из-за проблем с деньгами в семье». «Экономическая нестабильность помогла миру шаманов возродиться», — заключает она.
С 2008 года список Нематериального культурного наследия ЮНЕСКО в Республике Корея начал пополняться шаманскими ритуалами и их элементами. Так, в том же году в него вошли пхансори и праздник Каннын танодже.
  
О связи шаманизма и пхансори мы уже говорили, а Каннын танодже — это праздник по случаю тано, пятого дня пятого лунного месяца, который отмечается в городе Каннын. Справедливости ради надо сказать, что тано — праздник общекорейский, важный в годовом сельскохозяйственном и обрядовом цикле, и его широко отмечали еще с глубокой древности в начале лета, между уборкой ячменя и высадкой рассады риса. Но в список ЮНЕСКО внесено именно празднование тано в городе Каннын провинции Канвондо, так как там ритуал сохраняет элементы шаманских, конфуцианских, буддийских и даосских традиций. В частности, во время праздника происходит обращение к горному духу сансин, а также мужскому и женскому духам — хранителям деревень.