Звоните Манькову! Дилогия (СИ)

– Итак, переходим к силовому блоку. Здесь, применяя современные управленческие стратегии и оценивая перспективы развития…
– Олег, – голос Степана прозвучал негромко, но он перерезал мою тираду так же легко, как нож режет масло. Бывший опер смотрел на меня чуть исподлобья, с легкой усмешкой. – Давай только вот без этих твоих заумных фраз. Без всяких «фокусов‑покусов» и прочих западных словечек. Говори прямо.
  
Я осекся. Весь мой красиво выстроенный карточный домик из корпоративного пафоса рассыпался от одного его взгляда. Я мгновенно осознал: здесь эти дешевые трюки не пройдут. Степан видел меня насквозь. Пришлось на ходу менять регистр, сбрасывать маску «доброго барина» и впервые за всё это собрание переходить в режим предельно честного разговора на равных, без малейшей попытки режиссуры.
Я закрыл папку и отложил ручку.
– Хорошо. Прямо так прямо. Распределение следующее: пятьдесят один и сорок девять.
Степан даже не шелохнулся, только глаза чуть сузились. В его взгляде не было ни радости, ни обиды – только холодное, профессиональное подозрение.
– Нет, – коротко рубнул он. – Так дела не делаются. Мы партнеры. Пятьдесят на пятьдесят. По‑честному.
– Степа, ты не понял, – я посмотрел ему прямо в глаза. – Пятьдесят один – тебе. Сорок девять – мне.
Повисла пауза. Толик на соседнем стуле поперхнулся от таких щедрот, но благоразумно промолчал. Степан же нахмурился еще сильнее. От лишнего процента он явно не в восторге.
– Оставь эти подачки себе, Олег, – жестко ответил он. – И в благодетеля не играй. Эту контору придумал ты. Связи с генералом твои. Помещение выбивал ты. Я не собираюсь сидеть у тебя на шее или числиться свадебным генералом с большей долей. Пятьдесят на пятьдесят и точка!
Я вздохнул, понимая, что мне предстоит трудный бой. Удивительное дело – мы сидели и на полном серьезе ожесточенно спорили не о том, кто урвет кусок побольше, а о том, кто возьмет меньше!
– Степа, послушай меня внимательно. Пятьдесят на пятьдесят – это мина замедленного действия под любым бизнесом. Это патовая ситуация. Рано или поздно наступит момент, когда мы с тобой кардинально разойдемся во мнениях. И если у нас равные доли, бизнес просто встанет намертво, потому что некому будет сказать решающее, последнее слово. Кто‑то один должен иметь законное право ударить кулаком по столу и продавить свое решение!
– И почему этим кем‑то должен быть я? – резонно спросил он.
– Потому что я буду сидеть в теплом кабинете, перекладывать бумажки и умничать на переговорах. А ты каждый божий день будешь принимать решения, цена которым – здоровье, а то и жизнь, – отчеканил я каждое слово. – Ты будешь вооружать людей. Ты будешь выезжать на стрелки. Ты будешь вести переговоры с отморозками и криминалом, прикрывая всех нас. И если прольется кровь, это будет тоже твоей зоной риска. Логика простая: реальная власть должна быть в руках того, кто рискует шкурой на передовой, а не у того, кто греет кресло в штабе.
Степан упрямо покачал головой.
– Всё равно не сходится. Ты мозг операции. Без тебя это всё не закрутилось бы. Я не хочу чувствовать себя обязанным.
Пришлось доставать последний, самый сильный козырь.
– Помнишь, у генерала, ты сказал, что я не гнилой? – тихо спросил я.
Степан молча кивнул.
– Так вот, эти пятьдесят один процент – мой тебе невысказанный ответ. Должок, так сказать. Я доверяю тебе свою безопасность и безопасность моих людей. И эти цифры – просто юридическое выражение моего доверия к тебе.
Степан посмотрел на меня. Желваки на его лице дрогнули. Он всё еще сомневался, переваривая услышанное.
– Но у меня есть одно жесткое условие, – тут же добавил я, чтобы у него не возникло ощущения слепой уступки. – Компромисс. Ты получаешь пятьдесят один процент и полный операционный контроль. Никто не лезет в то, как ты тренируешь бойцов и решаешь уличные дела. Но в устав мы вписываем мое право абсолютного вето на любые решения, которые несут прямые юридические или репутационные риски для всего нашего холдинга. Грубо говоря: если ты вдруг решишь поиграть в Рэмбо, пойти по беспределу и подставить нас всех под уголовную статью – я нажимаю на тормоз, и мое слово будет главным. По рукам?
Это был честный размен. Я отдавал ему повседневную власть, но сохранял за собой контроль над глобальными угрозами существованию нашей структуры.
Степан обдумывал это ровно десять секунд. Затем его лицо расслабилось, и он коротко кивнул.
– По рукам, Олег. Уболтал, чертяка языкастая.
Я с облегчением выдохнул, придвинул к нему кипу учредительных документов и протянул ручку.
– Вот и отлично. Подписывай здесь, здесь и на последней странице, мажоритарный владелец. Поздравляю, теперь ты официальный генеральный директор.
Степан уверенно черканул подпись на первом листе.
– Кстати, – как бы невзначай бросил я, собирая бумаги в стопку, – должность гендиректора означает, что с этого дня именно ты лично несешь полную уголовную ответственность за бухгалтерию. А еще ты обязан лично расписываться в налоговых декларациях, отчетах в соцстрах, журналах пожарной безопасности и отвечать перед СЭС.
Степан, занесший было ручку над второй страницей, замер. Он медленно перевел взгляд с бумаг на меня, потом посмотрел на притихших в стороне Толика и Серегу.
– Слышь, Олег… – он почесал подбородок колпачком от ручки, и в его глазах блеснула неподдельная оперская тоска. – А мы можем это… вернуть всё на сорок девять? Я передумал.
– Поздно, Степан! – рассмеялся я, аккуратно забирая подписанный лист и пряча его в папку. – Добро пожаловать в большой и беспощадный бизнес! Документы на регистрацию твоей конторы я, так и быть, подам в исполком сам.
Толик, который до этого момента сидел с важным видом полноправного «младшего партнера», тут же ревниво встрепенулся.
– Э, нет, погоди‑ка! А почему это мы с Серегой должны с документами по кабинетам бегать, пороги обивать, а Степану такая поблажка? – искренне возмутился он. – У нас же равноправие!
– Потому что, Толя, наш дорогой Степан Васильевич стреляет из табельного гораздо лучше и точнее, чем шлепает печати на бланки, – парировал я, завязывая тесемки на папках. – А грамотный руководитель должен использовать кадры строго по их прямому назначению! Тебе вот, с твоим языком и обаянием, только с чиновниками и договариваться. А Степану – наш периметр держать. Всё, вопросы еще есть? Повестка дня исчерпана?
Вопросов больше ни у кого не было. Собрание первых учредителей нашего стихийного холдинга можно было считать официально закрытым. И мы закончили как нельзя вовремя.
В дверь негромко, но настойчиво постучали, и в кабинет осторожно заглянули Гарик с Кабаном.
Я с интересом оглядел наше пополнение. Гарик явно внимательнее слушал вчерашние наставления своего нового «сэнсэя» насчет дисциплины и внешнего вида. Он сменил «наряд гопаря» на вполне приличный свитер и строгие темные брюки. В таком виде он казался уже не дворовым гопником, а нормальным крепким парнем, которого не стыдно посадить на пост.
А вот Кабан сдавать позиции так быстро не собирался. Он ввалился в кабинет всё в том же неизменном спортивном костюме с тремя полосками, в котором еще вчера таскал дубовые столы. Видимо, расстаться с главным атрибутом уличной крутизны и переодеться во что‑то цивильное оказалось пока выше его пацанских сил.
Степана его наряд не смутил, по крайней мере вида он не подал.
– Здоров, орлы! Проходите, – кивнул Степан, по‑хозяйски указывая Гарику и Кабану на свободные стулья.
– Привет вновь прибывшим, – я поднялся из‑за стола, давая понять, что официальная часть закончена. – А вы, господа акционеры, давайте‑ка расходитесь по своим рабочим местам. Время – деньги.
  
Сам я в свой кабинет пока не пошел. В «РеалLex» напрочь отсутствовал главный инструмент коммерсанта – телефон. Генерал Зимов, конечно, обещал решить вопрос с телефонизацией наших контор в кратчайшие сроки, но мы жили в девяносто втором году, где бюрократическая машина связистов работала со скоростью сонной черепахи.