Мой грязный эксклюзив (СИ)

Присаживаюсь перед ней на корточки, внутри всё сжимается от какой-то тупой, тягучей жалости вперемешку со злостью на этих малолетних ублюдков.
— Ну ё-маё, Сонь, как же ты так?
Она с трудом поднимает тяжелую голову. Глаза расфокусированные, стеклянные, полные слез. Узнает меня.
— Вить… — шепчет еле слышно. — Я не пью… они мне в колу что-то подливали. Накрыло резко как-то.
  
По щеке у нее скатывается слеза.
— Верю, мелкая. Верю. Пошли от сюда. — хватаю ее на руки, а сам набираю номер полиции.
  
Глава 26
 
Женщина устроена до обидного просто. Кто бы там что ни заливал про тонкую душевную организацию, загадочность и непостижимую вселенную внутри нас — всё это полная херня. Базовая женская физиология и психика работают по смехотворно примитивному, выверенному эволюцией алгоритму.
Влюбить в себя женщину — даже ту, у которой броня в три пальца толщиной, независимость из всех щелей прет и абонемент к психотерапевту оплачен на год вперед — задача элементарная. Для этого не нужно быть принцем, миллионером или читать наизусть Бродского.
Нужно просто нажать на правильные кнопки.
Кнопка первая: будь рядом. Стабильно, предсказуемо, без эмоциональных качелей.
Кнопка вторая: делай ей хорошо. Качественно, с отдачей, так, чтобы отключался мозг и дрожали колени. Тело запоминает удовольствие куда лучше, чем уши — красивые слова.
Кнопка третья, она же — контрольный выстрел в голову: защищай ее детей. Это вообще читерство чистой воды.
Материнский инстинкт — это такая огромная, слепая зона в нашей системе безопасности. И когда мужчина, которому этот ребенок по крови вообще никто, вдруг встает перед ним бетонной стеной, решает его проблемы и укрывает от дерьма этого мира… Всё. Твои яичники дружно выбрасывают белый флаг, а мозг заливает таким количеством окситоцина, что сопротивляться бесполезно.
Но есть еще и четвертый пункт. Финалочка, закрепляющая результат намертво.
Это когда мужчина заботится о тебе в моменты твоего абсолютного, неконтролируемого днища. Например, когда ты не сексуальная кошечка в кружевном белье, а бледное, потное, жалкое нечто. Когда он стоит рядом, придерживает твои волосы и не морщится, пока тебя выворачивает наизнанку в унитаз после тонны выпитого алкоголя и групповухи, в которую ты влетела на тормозах собственного отчаяния и желания кому-то что-то доказать.
Я сижу на полу в ванной, привалившись спиной к холодной стиральной машинке, и смотрю в одну точку. В голове гудит церковный колокол.
А Баженов рядом.
Он не читал мне моралей. Не закатывал глаза, не спрашивал, какого черта я устроила этот дешевый спектакль. Он просто молча включил холодную воду, намочил полотенце и протер мое пылающее лицо. Так же молча всунул мне в дрожащие руки стакан с водой, дождался, пока я сделаю пару глотков, а потом просто подхватил на руки.
Я даже не сопротивлялась.
Болталась в его руках, как тряпичная кукла.
Он донес меня до спальни, сгрузил на кровать и стянул штаны, оставив в одной футболке. Укрыл одеялом.
Я смотрела на него снизу вверх, ожидая хоть слова — злого, насмешливого, укоряющего. Чего угодно. Но он лишь наклонился, оставил на моем лбу быстрый поцелуй — как печать поставил — выпрямился и вышел.
И всё это в абсолютной, звенящей тишине.
Только щелкнул замок входной двери.
На следующее утро наша квартира напоминала лазарет. Соньке, конечно, для профилактики влетело. Я честно попыталась включить режим «строгой матери-наседки», прочла лекцию о том, что нельзя пить из чужих стаканов, но на середине монолога мой энтузиазм разбился о приступ тошноты. В итоге мы обе капитулировали.
Весь воскресный день мы провели на диване в гостиной, как два выброшенных на берег кита. Обнимали бутылки с минералкой и жалели друг друга.
Болели с похмелья вместе: она — от детской наивности и подлитой дряни, я — от непроходимой взрослой глупости.
Идеальная семья, блин.
Но любое дно имеет свойство заканчиваться. Выжили. Воскресли.
Наступил понедельник. Рабочий день.
Я стояла у кулера, пытаясь влить в себя первую за утро чашку зеленого чая, когда в тренерскую ураганом влетела Ритка. Наш местный новостной агрегатор и внештатный агент разведки в одном флаконе.
— Карин, ты стоишь или падаешь? — с порога заявила она, сверкая глазами. — Держись за что-нибудь!
— Рит, давай без прелюдий, у меня голова еще со вчерашнего хрупкая, — поморщилась я.
— Во-первых, — она загнула палец с идеальным маникюром, — твой благоверный муж действительно разводится со своей грымзой. Официально. Заявление подали.
Я моргнула, переваривая информацию.
Откуда она, черт возьми, всё это узнает? Подкупает секретарш в суде? Спит с адвокатами? Новость о муже скользнула по мне как-то вскользь, не задев ни единой струны внутри. Разводится и разводится. Скатертью дорога обоим.
— Так, а во-вторых?
— А во-вторых! — Ритка победно взмахнула руками. — В нашем любимом клубе на выходных была эпичная драка. Деталей никто толком не знает, камеры чудесным образом именно в этот момент сломались. Но! Двоих танцоров, отмудохали так, что они сейчас в челюстно-лицевой отдыхают. Лица собирают по кусочкам.
Я поперхнулась чаем. Кашляя, уставилась на нее, чувствуя, как внутри стремительно холодеет.
— Кого?..
— Танцоров! — с упоением повторила Ритка. — Говорят, кто-то их подкараулил прямо у черного входа. Народ шепчется, что это чьи-то мужья прознали, чем их жены на приватах занимаются, и решили восстановить справедливость. Представляешь, какие страсти?
— А что за танцоры?
В груди больно стало. Хоть бы не Баженов. Хоть бы побили не его.
— Да мне почем знать, местные какие-то, — Ритка пренебрежительно отмахнулась, а потом придвинулась ближе и понизила голос до заговорщицкого шепота. — Тут еще шепчутся, что они типа… ну, извращенцы.
— В каком плане?
— Ну… напаивают женщин, подливают им какую-то дрянь в коктейли, а потом… — она многозначительно округлила глаза. — Сама понимаешь. Утаскивают в подсобки или еще куда, пока бабы в полном неадеквате. А наутро те даже вспомнить толком ничего не могут, стыдно в полицию идти. Говорят, они на этом деле давно собаку съели.
Я рассмеялась. Искренне так, в голос. Это не Баженов.
— Рит, ты фильмов пересмотрела, что ли? Какие подсобки? У нас в клубе секьюрити на каждом углу, там муха без пропуска не пролетит, не то что…
— Да при чем тут фильмы, Карин⁈ — Ритка обиженно поджала губы, злясь, что ее эксклюзив обесценивают. — Я тебе серьезно говорю! У нас Светка из абонентского с медбратом со скорой встречается. Он на тот вызов ездил. Говорит, когда их забирали, один там всё мычал сквозь выбитые зубы: «Мы ничего не успели, мы только вывели ее подышать». А у обоих лица в фарш. Кто-то их прямо у черного входа подловил.
Я закатила глаза, едва сдерживая тяжелый вздох.
Ритка в своем репертуаре.
Дай ей волю, она из сломанного ногтя распишет криминальную драму на три сезона для НТВ. Светка из абонентского, медбрат, какие-то «вывели подышать»… Классический испорченный телефон. Да я просто перепила, смешала то, что смешивать нельзя, и поймала вертолеты. А эти двое смазливых дурачков наверняка просто не поделили чаевые с кем-то из местных охранников, вот им и наваляли.
— Рит, — я миролюбиво похлопала ее по плечу. — Тебе бы сценарии писать, цены б тебе не было. Но пока Голливуд не звонит, иди-ка ты лучше работай. У меня через десять минут групповая по пилатесу, а там клиентки ждут не криминальных сводок, а упругих ягодиц.
Она фыркнула, пробормотала что-то про «вот всегда ты так, Фома неверующая», подхватила свой планшет и, гордо цокая шпильками, умчалась в зал.
  
Остаток дня пролетел в спасительной рабочей суете. Выпады, приседания, составление программ питания, дежурные улыбки. Мозг, занятый делом, милосердно отодвинул на задний план и похмелье, и новости о разводе мужа, и странное, щемящее чувство внутри от того, что Баженов с того самого сухого поцелуя в лоб так ни разу и не объявился.