О мече и серебре (ЛП)

— Знаю, — отвечаю я. Если бы она хотела, она бы уже попыталась. Я бы не сказал ей. Как бы ни было трудно сопротивляться ее принуждению, и тот факт, что мы теперь неразрывно связаны способами, о которых она даже не подозревает, делает ее дары еще труднее отбросить, я не могу отдать эту часть себя.
Не тогда, когда так много зависит от нашей переплетенной судьбы.
Я отмахиваюсь от этого, впрочем, качая головой, чувствуя отвращение к себе, и сосредотачиваюсь на том, чтобы вбить толстые деревянные колья в мягкую лесную почву.
  
Как долго она разбивала лагерь здесь, ожидая подходящего момента для удара по Коттлсайду? Ожидая, чтобы вытащить меня, спасти свою собственную шкуру?
— Я Кири.
Я оглядываюсь через плечо на нее, но она не обращает на меня особого внимания, укладывая поленья со знанием дела.
— Я догадался.
— Я знала, что ты меня слышишь. — Быстрая улыбка озаряет ее лицо и тут же гаснет. — Кири Илинус, присягнувшая богине, ну, ты знаешь ее имя. Я была подкидышем.
Подкидышем. Я растягиваю один лист парусины на земле, затем натягиваю другой вощеный лист поверх колышков.
— Мне жаль это слышать, — наконец говорю я. Мне и правда жаль. Последователи Солы известны тем, что… создают подкидышей. Убивают их родителей, чтобы самые лучшие, самые яркие и наиболее пригодные для служения богине попадали к ним в руки, называя это судьбой.
Поистине мерзкая практика, а значит, совершенно в духе Солы.
Мне хочется спросить, сколько ей было лет, когда ее опекуны убили ее родителей, но я не спрашиваю.
Это не важно.
— А теперь твоя очередь назвать свое имя, по собственной воле. — В ее голосе певучие нотки. Уговоры.
Я мычу, игнорируя приглашение. Нет нужды узнавать ее лучше. Более того, в конце концов это только усложнит жизнь нам обоим.
Лучше держать дистанцию как можно больше.
Палатка стоит передо мной готовая, и мое раздражение растет. Держаться от нее на расстоянии будет физически невозможно.
Это часть ее плана? Чтобы выбить меня из равновесия? Мое хмурое лицо становится еще мрачнее, и я заставляю себя проверить устойчивость конструкции, несмотря на свои опасения.
Снег медленно падает сквозь просветы в пихтах, начиная укрывать мир белым и потусторонним безмолвием. Мои ноги онемели от холода, и спать где-либо, кроме как рядом с ней в палатке, не вариант. Я привык к холоду, привык к неудобствам благодаря своему пребыванию в Коттлсайде, но я не настолько глуп, чтобы испытывать свою выносливость сном на улице.
— Скоро будет готово, — объявляет Кири, вытирая руки о штаны. — Зайца убила сегодня утром, а морковь с картошкой приберегла.
Я заглядываю в огонь и слегка удивлен, обнаружив котелок с похлебкой, уютно устроившийся в пламени.
— Теперь, когда морковь в безопасности… — она замолкает, затем закрывает один глаз, вглядываясь в чащу толстоствольных деревьев. — Грибок, ко мне, Грибок, ко мне, — зовет она, ее голос — идеальное сопрано.
Я закатываю глаза и сажусь у костра, грея ноги. Женщина, должно быть, сошла с ума. Как бы ни были сильны ее способности Серебряного языка, ни одна последовательница Солы не может напеть гриб в суповой котелок.
Если она не в своем уме, это значительно облегчит мою задачу. Как и ненависть к ней.
Я довольствуюсь этой мыслью, растирая покалывающие ступни, боль от холода и тепла пронзает меня.
Мне нужна одежда, мне нужно вымыться, и мне нужна еда, чтобы восстановить силы, чтобы я смог осуществить свой собственный план касательно Кири. Дискомфорт заставляет меня поежиться, но не от боли в ледяных ногах.
От осознания того, какую роль она сыграет в маленьком театре богов, в который она ввязалась со своим… проклятием смерти.
Я сделаю, как всегда, однако — то, что должен.
Что-то крупное ломится сквозь подлесок, и через полсекунды я снова на ногах, готовый к бою.
— А вот и мой Грибок, — говорит Кири певучим голосом, и я моргаю в неверии.
Серо-коричневый конь… нет, не конь, мул, появляется из зарослей, отряхивая снег со шкуры. Длинные уши настораживаются в мою сторону, его карий влажный взгляд доверчив и кроток.
— Грибок, — повторяю я, осознавая. Она звала мула. — Зачем ты оставляешь добычу бродить по этому лесу одну?
— Я не могла оставить его в городе. Я же спасала рыцаря смерти, забыл? — Она жестикулирует над головой. — Примерно такого роста, негостеприимного, чья красота тратится на дерьмовый характер? — Она сияет мне улыбкой. — Может, знаешь такого?
Я не доставляю ей удовольствия реагировать на ее замечание.
Она назвала меня красивым.
Земля подо мной кажется холоднее, когда я сажусь обратно, пытаясь стряхнуть неожиданный комплимент, завернутый в оскорбления. Настоящий комплимент, какой бы двусмысленный он ни был, от избранницы богини лжецов.
Бывают ли чудеса?
Женщина — Кири, мысленно поправляю я себя — непредсказуема. Мне стоит постоянно держать это в голове, несмотря на любые трюки, которые у нее в рукаве. Несмотря на то, какой отличной от последователей Солы она притворяется, единственная причина, по которой Кири вытащила меня из Коттлсайда, — спасти свою собственную шкуру.
Это единственная правда, которая имеет значение, и что бы ни случилось, именно этого факта я должен придерживаться. Я моргаю, тяжело сглатывая, и смотрю в пламя.
Кири привязывает мула к ближайшему дереву, набрасывает на него одеяло и возится с ним, воркуя над его копытами, проверяя, нет ли травм, и даже скармливает мулу длинную оранжевую морковку.
Еще одно воспоминание нападает на меня, костяшки пальцев белеют, когда руки сжимаются в кулаки. Воспоминание, которое не потускнело — ни за десятки человеческих жизней, ни за десятилетия служения Хракану. Жестокий, пронзительный смех, нестройный на фоне криков, треск дерева и запах горелой плоти и жирного дыма. Горло сжимается, пульс колотится, и я зажмуриваюсь, заслоняясь от огня передо мной.
Это ничуть не притупляет воспоминания об огне в моем сознании.
— Нам нужно найти тебе одежду, — голос Кири прорывается сквозь шум прошлого, ясный как колокол. — Оружие и, конечно, сапоги. Не понимаю, почему я не подумала об этом, — размышляет она. — Наверное, слишком торопилась.
Я открываю глаза, раздраженный благодарностью, которую чувствую к ней за то, что прервала мои мысли, ее вздорность прорывается сквозь воспоминания о той ночи, ночи, которая изменила все.
— Твои собратья известны тем, что думают только о своей шкуре, — наконец говорю я.
— Не сдерживайся, — ярко говорит она, приседая перед огнем, растопыривая пальцы. — Не хотелось бы ошибаться насчет того, что ты на самом деле ко мне чувствуешь. Это была бы трагедия.
Мое раздражение трансформируется во что-то жестокое и ядовитое, укореняясь глубоко во мне, находя слишком готовые якоря в самих моих костях.
— Трагедия в том, что твоя богиня сделала с Хеской. Что она сделала с тобой и со всеми подкидышами, чьи семьи были убиты, и что она сделала с… — Я заставляю себя закрыть рот, останавливая поток слов.
Но рану это не останавливает.
Ничто никогда не остановит.
— На этой восхитительной ноте, — говорит Кири, ее зеленые глаза сверкают, пухлые губы — тонкая розовая полоска на лице. — Еда готова. Если, конечно, ты закончил свою тираду? — Вопрос сладок и легок, но я слышу в нем укор, твердый край.
Она ставит дымящийся котелок на заснеженную землю, доставая пару ложек. Я вскидываю бровь, затем решаю, что спрашивать, где она их взяла, не стоит усилий на разговор. Без сомнения, они из одной из сумок, что она вытащила из своего тайника в камнях.
  
Без сомнения, все это украдено у какой-нибудь бедной семьи, которая едва могла себе это позволить.
Я все равно заставляю себя есть.
Первая ложка обжигающе горячая, обжигает кончик языка, но мне все равно. Это лучшее, что я ел за многие годы. Еда в Коттлсайде была… достаточной, чтобы не умереть.
Я почти доедаю густую кроличью похлебку, когда понимаю, что она почти не ест, позволяя мне съесть большую часть.