О мече и серебре (ЛП)

Некогда болтать — мы пытаемся опередить худшее.
— Нужно найти место на ночлег, — кричит Лара, ветер почти заглушает ее слова.
Копыта лошадей утопают в снегу. Слева от нас Горы Хиирек скрываются за вуалью ледяного кружева, невесты из острых пиков. Я моргаю сквозь снег, скапливающийся на ресницах. Кончик моего носа онемел час назад, и поводья кажутся ледяными в руках.
— Там, — гремит Морроу, и одна из лошадей кричит от ужаса от его внезапного звука.
  
Лара права. Чем скорее мы уберем наших животных из этого шторма, тем лучше.
Я щурюсь, пытаясь разглядеть, что увидел Морроу, но моя лошадь скользит, теряя опору на обледенелой земле.
— Гребаные чертоги, — взвизгиваю я, хватаясь за гриву и пытаясь удержаться. Моя лошадь визжит, высокий звук чистого ужаса. Мое сердце подпрыгивает к горлу.
Я не хочу, чтобы она сломала ногу. Боги, я тоже не хочу сломать ногу.
— Тпру, девочка, все в порядке, все в порядке. — Я кричу, ветер такой сильный, что я едва слышу себя.
Наконец, я снова беру контроль над ней, и она перестает гарцевать, ее бока вздымаются. Я соскальзываю с ее спины, решив вести ее пешком, но один взгляд вокруг говорит мне о худшем.
Я потеряла всех из виду.
Шторм только усилился, и все, что я вижу — белые стены снега во всех направлениях.
Я выдыхаю, воздух теперь такой холодный, что режет легкие. Лошадь тыкается носом мне в плечо.
Что ж.
Может, не проклятие меня убьет в конце концов. Я издаю смешок, но в нем нет веселья.
— Кири, — ревет голос справа от меня. — Кири, где ты?
Это Меч.
Конечно, это он. Он направляется ко мне, его волосы такие светлые, что сияют даже на фоне снега, его черная одежда — пятно чернильной ночи на белом.
Я так рада его видеть, что готова расплакаться. Только мои слезы замерзнут на ресницах, и это будет по-настоящему неловко, потому что он без сомнения поймет, что я плачу.
— Не думай, что так легко отделаешься, — грубо говорит он.
— Как ты вообще меня увидел? — запинаюсь я. Он хватает поводья моей лошади одной рукой, а другой рукой обхватывает меня за талию. — Я здесь ничего не вижу.
— Нет такого места, куда бы ты могла пойти, где я бы тебя не нашел, — говорит он.
С этими словами он закидывает меня себе на плечо.
Впервые в жизни я совершенно лишаюсь дара речи.
Глава 28
МЕЧ
Морроу оказался полезен, это я признаю.
Заброшенная хижина спрятана в зарослях вечнозеленых деревьев на самой границе древнего леса, переходящего в Горы Хиирек. Внутри все покрыто толстым слоем пыли, холодный воздух просачивается сквозь неровную дверь, но здесь нет шторма, и за это я весьма благодарен.
— Благодари Лойяда, что привел тебя сюда, — говорю я рыцарю. Я ставлю Кири на доски пола. Но это дается мне с трудом — я бы предпочел продолжать держать ее, убеждаясь, что ей тепло.
Он склоняет голову, достаточно скромно, чтобы не выглядеть слишком самодовольным.
Кейдия тихо напевает лошадям, которых нам удалось заманить внутрь, а Лара снимает с них сбрую. Кири бросает на меня странный взгляд и поспешно идет помогать им.
— Как далеко она отстала? — тихо спрашивает Морроу. — Странно, что она оказалась позади.
— Достаточно далеко, чтобы я волновался, — говорю я ему.
Но это не странно, не для меня.
Этого следовало ожидать. Сола, возможно, не имеет такой непосредственной досягаемости, как я, или как Накуш или Лойяд, но и у нее есть рука в этом.
Слишком легко она могла бы помешать нам. Слишком легко она могла бы вызвать этот шторм, который мог бы уничтожить все наши усилия.
— Нам стоит позаботиться о наших скакунах, — все, что говорит рыцарь, хотя его глаза сужены, когда он вглядывается в мое лицо.
Вздох пытается вырваться из горла, но я проглатываю его.
Боюсь, постоянное нахождение рядом с этими людьми заставило меня перенять некоторые их манеры.
Моя собственная лошадь выглядит хорошо по сравнению с остальными, а Грибок беззаботен как всегда, так что почти естественно, что я снова оказываюсь рядом с Кири, помогая ей ухаживать за ее кобылой.
— Она захромала, — говорит Кири, и когда я смотрю на нее краем глаза, я вижу слезу, скатывающуюся по ее щеке. — Это моя вина. Я не следила, и…
— Тихо, Кири, — резко говорю я ей. — Ты вызвала метель? У тебя есть какие-то стихийные силы, которые ты скрывала все это время?
Утешать ее так же странно, как это внезапно кажется естественным.
Недоверчивый смех следует за моим вопросом, и она дарит мне медленную, благодарную улыбку.
— Конечно, нет. — Улыбка исчезает так же быстро, как появилась на ее губах, проблеск тепла среди зимы. — Но если бы я не выпила из Чаши, она бы не пострадала. Никому из вас не пришлось бы проходить через это со мной.
— Это… чувство вины я слышу? — вступает Лара, и я подавляю желание зарычать на нее, чтобы она заткнулась.
Кири не отвечает своей обычной бесшабашной репликой.
Вместо этого она сдается, бросаясь мне на шею.
— Не надо было мне этого делать. Что я наделала? Я не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал из-за меня.
Я замираю.
Она такая холодная, кончик ее носа ледяной там, где касается ткани моей рубашки.
Глаза Лары расширяются, а Кейдия просто игнорирует все, ухаживая за своей белой лошадью, словно плачущая Кири — не повод для беспокойства.
— Разведи огонь, Морроу, — приказываю я. — Кейдия, вылечи ее лошадь.
Кейдия бросает на меня недовольный хмурый взгляд.
— Пожалуйста, — добавляю я.
Что касается Кири, я снова поднимаю ее, потому что, Хеска, помоги мне, я, кажется, не могу удержаться от того, чтобы не прикасаться к ней. Не ради того утешения, которое это дает ей, а ради того утешения, которое это дает мне.
Уверенности, что она реальна.
В полу рядом с каменным очагом есть маленькая дверца, и я открываю ее ногой, унося Кири вниз, в холодную темноту под домом.
Тьма никогда меня не беспокоила, и я достаточно хорошо знаю Кири, чтобы знать: сейчас она не хочет быть рядом с остальными.
Дверь захлопывается за нами, и единственный шум — это лошади и тихий разговор наверху, приглушенный уже полноценными рыданиями Кири.
— Мне жаль, Меч, мне так жаль. — Она качает головой, ее руки крепко обхватывают мою шею, словно она боится того, что случится, если она отпустит.
Я не хочу, чтобы она отпускала.
Она моргает, глядя на меня снизу вверх, глаза опухшие и красные, как ее обмороженный нос, и ясно, что в темноте она видит не так хорошо, как я.
Я пересаживаю ее, усаживая нас на то, что несомненно является грязным полом подвала, мне все равно, потребность утешить ее преобладает надо всем, всегда.
— Почему, Кири? Почему тебе жаль?
— По-по-потому что кто-то умрет. Кто-то, кто мне теперь небезразличен, даже этот дурак Морроу, он мне тоже нравится, я не хочу, чтобы он умирал.
Мои плечи напрягаются. Я не хочу, чтобы ей нравился Морроу.
— Я не дурак, — кричит он сверху.
— Заткнись, — говорит Лара, и грязь сыплется сквозь щели между половицами, когда они ходят наверху.
К счастью, Кейдия начинает петь, песню, которую я считал забытой временем.
Это заставляет меня крепче сжать Кири в объятиях.
Я не хочу потерять ее.
Я не могу.
— Почему я должна была выпить это? — Она проводит рукой по лицу, стирая следы слез.
— Кири из Солы, — мягко говорю я, желая, чтобы мои слова были предназначены только ей, а не тем, кто может слушать наверху, и богам, и людям.
Она смотрит на меня снизу вверх, ее глаза огромные и лучистые, красные веки только делают их еще более неземными, зелеными.
  
Мое дыхание замирает, и я заставляю себя дышать сквозь внезапное желание, нахлынувшее на меня.
— Кири, — наконец удается мне продолжить. — Подумай. Могла ли ты удержаться от этого?
— Разве я не должна была? Если никто другой не был настолько глуп, чтобы сделать это, кроме меня?