О мече и серебре (ЛП)

Люди не видят в таком свете.
— Ты, должно быть, считаешь меня совсем дурой, если думал, что я выпущу тебя из виду, когда ты должен быть ключом к моему спасению, Меч.
— Дурой? Нет. — Я качаю головой, хотя она этого не видит. — Я не считаю тебя дурой.
Резкий смех отражается от стен.
— Осторожнее. Это почти комплимент, если от тебя.
Директ снова издает этот странный кашляющий звук, и мне интересно, насколько умна выбранная Дирдой кошка на самом деле. Я ничуть не удивлюсь, если она понимает все, что говорится.
  
А то, что это смущает меня? Возможно.
— Печальная правда о том, как мало комплиментов получала такая женщина, как ты, если ты ищешь их в этом заявлении.
Она замолкает, и я знаю, что зашел слишком далеко — я, как и любой другой, знаю, как Сестры Солы раздают свои похвалы.
— Твой бог дает тебе награду за жестокость со мной? Какое-то вознаграждение в загробной жизни за то, что мучаешь любимый Серебряный Язык Солы?
— Какая же она устроила судьба своей так называемой любимице, — парирую я, затем сразу же жалею об этом.
Удивительно, насколько она одновременно далека и близка к истине.
Даже ее возобновившееся молчание кажется обиженным, потому что мы обе знаем правду о богине лжецов.
Ей нет ни малейшего дела до Кири или до любых других своих последователей, равно как и до любых существ на своих территориях — только до тех развлечений, которые они могут ей доставить. К несчастью для Хески, развлечения, которые предпочитает Сола, далеко не добры.
— Знаешь, раз уж мы заговорили о судьбах и богах, как думаешь, почему Хракан позволил тебе гнить в той камере в Коттлсайде?
Имя Хракана пронзает меня стыдом, как уже много лет, и я почти спотыкаюсь на неровном участке пола пещеры.
— Думаю, нам нужен свет, — бормочу я.
— Держи, — говорит Кири, и мгновение спустя ее холодные пальцы касаются моего бедра. — Прости. Ничего не вижу. Кремень.
Я беру у нее камни, слегка озадаченный, потому что мне нужен огонь не больше, чем свет, чтобы видеть.
Чего, конечно, совсем не нужно.
Но лучше притворяться. Притворяться, что я не более чем тот мужчина, которого она нашла грязным и прикованного цепями в той камере в Коттлсайде.
Сола бы одобрила, я уверен.
Мысль вызывает спазм в животе, и я не могу заставить себя использовать человеческие камни.
— У меня есть способ лучше, — говорю я, мой голос неестественно тих, так низок, что сомневаюсь, слышала ли она меня вообще. — Более легкий способ.
Я произношу слово, которое хочет пещера, слово, от которого плоть за глазами пронзает болью от его использования, таким ослабленным я стал.
Моя ладонь с силой ударяется о стену, и я скрежещу зубами, погружаясь в свою силу, в свою истинную суть, впервые за многие годы.
— Какого хера ты делаешь? — Голос Кири резок в моих ушах.
Слово, пещере нужно больше. Я должен был знать.
Я так задумал.
Я погружаю пальцы в царапину, которую оставил мне директ, пока они не становятся теплыми и влажными от крови, и произношу слово снова, позволяя силе нарастать, размазывая свежую кровь по каменной стене.
Боль раздирает меня, и это, больше чем что-либо, тревожит меня о том, сколько у нас времени. Использование этого заклинания не должно стоить так дорого.
У нас. Кири. Меня.
Наконец, свет вспыхивает вдоль всего туннеля, потому что это и есть туннель. Вот где мы находимся.
Это не просто пещера в Горах Хиирек, не просто зачарованный вход.
— О, блядь, — ругается Кири. Ее пальцы впиваются мне в запястье, будто она черпает силу из моего присутствия здесь. Странная мысль.
Мерцающий синий свет освещает то, что было скрыто, и вина, непрошеная и необычная, пронзает меня при виде чистого ужаса на ее лице.
— Мог бы сказать, что мы идем в гребанный курган, Меч. — Ее брови хмурятся, гнев сжимает ее губы в тонкую полоску на лице. Синий свет делает ее бледную кожу почти неземной, рыжие волосы — почти фиолетовыми, розовые губы — спелыми, как летние ягоды. — Думал, я не догадаюсь? — Она указывает на ряд человеческих черепов, чьи оскаленные улыбки смотрят на нас с их вечных насестов на стенах.
— Почему? Ты бы решила остаться на склоне горы? — Я вскидываю бровь.
— Нет, но ты мог бы предупредить, куда мы идем. — Она фыркает и скрещивает руки на груди.
Так по-человечески.
— Тогда ты слишком многого ожидаешь от такого, как я. — Я внимательно наблюдаю за ней, но предупреждение, кажется, не доходит.
Я ничего не могу сделать, чтобы заблокировать механизмы судьбы, даже если предпочел бы другую концовку.
Мои прихоти и желания никогда не принимались в расчет. Почему они должны приниматься сейчас, спустя столько времени?
Ее рука сжимается на моем плече, заставляя меня отложить мысли и отвести взгляд от залитого синим светом туннеля впереди.
— В следующий раз дай мне знать, в чем план, чтобы я могла подготовиться. — В голосе Кири твердая нотка, и я жду импульса магии, который превратит это в приказ, который, я уверен, последует — но его нет. — Чтобы я могла помочь. Я знаю, ты меня презираешь, ты ясно это дал понять, но пока мы выполняем клятвы, которые глупо дали друг другу, мы в этом партнеры. Я вижу, ты не работал бок о бок со многими, и не буду врать, я тоже предпочитаю работать одна. Но наш успех теперь зависит от нас обоих, и я бы очень хотела остаться в живых. В этом ведь весь смысл, да?
Я моргаю, осознавая отчаяние в ее голосе и тот факт, что ее очень смертная, очень нежная кожа все еще касается моей, теплее ледяного разреженного воздуха кургана.
Остаться в живых. В этом ли смысл?
Я не отвечаю на ее вопрос, потому что не думаю, что у меня есть ответ.
Больше нет.
— Мы найдем твое лекарство, — говорю я вместо этого, резко, стряхивая ее с плеча и двигаясь вперед.
В отличие от Кири, я говорю правду.
Она идет за мной, снова тихая, если не считать быстрого стука ее ног по полу туннеля.
— Слушай, ладно, извини, что коснулась тебя. И я уверена, у тебя есть веские причины ненавидеть последователей Солы и, эм, поверь мне, мысль перебить кучу нас тоже приходила мне в голову не раз. Но мы должны работать вместе. Это значит — говорить мне, когда ты планируешь пройти через гребанный курган Хиирека. Это значит — говорить мне, что ты умеешь зажигать гребанный свет и что у тебя есть какая-то безумная магия Фейри. Что еще ты скрываешь? — Ее гнев становится все более ощутимым с каждым предложением, и я резко разворачиваюсь к ней, внезапно взбешенный ее осуждением и ее любопытством.
— Все, — резко говорю я ей. — Я скрываю все, и не тебе это оспаривать.
На мгновение яростный огонь в ее глазах утихает от этого упрека. Она так ужасно, ужасно молода. Она вскидывает подбородок, и ее рот открывается, и я знаю, что она собирается спорить дальше о совместной работе, о новом начале между нами или какой-то другой глупой ерунде.
Я делаю шаг ближе, и она отступает назад, врезаясь в покрытые мхом каменные стены кургана. Я наступаю снова, и она поднимает глаза, чтобы встретиться с моими, все еще не сдаваясь.
— Я скрываю все, — повторяю я, медленно на этот раз, желая, чтобы слова проникли в ее хрупкую плоть, — потому что в конце этого квеста за твою жизнь, чтобы найти лекарство от проклятия, которое ты добровольно выпила, добровольно украла, я продолжу быть тем, кем судьба предназначила мне быть, а ты продолжишь играть роль, которую судьба дала тебе. — Еще одно предупреждение. Такая же загадка, как и все остальное.
— Ладно, — медленно говорит она, ее взгляд мечется между моими глазами. — Прекрасно. Давай просто сделаем все сложнее для себя. Почему бы и нет? Что может пойти не так?
  
Вопрос, который она должна задавать: что произойдет, если все пойдет правильно?
— Как думаешь, почему ты чувствовала необходимость выпить из него — из чаши?
— Что ты имеешь в виду? — Ее лицо смешно морщится в замешательстве, ее тонкие черты подсвечены светом. — Конечно, я чувствовала необходимость выпить из нее. От нее пахло восхитительно, как от всего, что мне было нужно. Кто бы не выпил?