Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла

Мардоний верхом на приметном белоснежном коне держался у самой передовой, окруженный своим элитным войском. Персидский военачальник видел, что его воины уступают грекам, но знал, что его армия неисчислимой мощью давит на дерущихся в одиночестве спартанцев. Если бы она победила спартанцев только численным перевесом, остатки дезорганизованной греческой армии можно было бы перебить порознь, отряд за отрядом. Вопрос упирался лишь в то, сколько еще напирать на спартанцев, прежде чем физическая усталость окончательно возьмет над ними верх. И здесь Мардоний совершил ошибку. Он так страстно желал, чтобы его воины прорывались вперед, что сам вырвался вперед слишком далеко:
  
 
…и первыми лакедемоняне погнали персов; спартанец по имени Аимнест убил Мардония, разбив ему камнем голову… [122]
 
Пораженный камнем, Мардоний упал с коня. Пока их военачальник мелькал в гуще боя, вдохновленные персы стойко держались, но после его гибели сникли. Зато спартанцы воспрянули духом и усилили атаку. Вот когда они оценили преимущество позиций на вершине холма: заставь противника немного отступить — и он сам побежит под уклон. Персы не останавливались до тех пор, пока не скрылись за укреплением, которым они обнесли свой лагерь у реки Асоп. Спартанцы, не считавшие себя большими мастерами штурма оборонительных укреплений, взяли паузу для заслуженного отдыха и тем временем разрабатывали план на следующий день.
Между тем афиняне прогнали фалангу фиванцев. Пускай Геродот отрицает это, Плутарх, возможно, прав, когда утверждает, что фиванцы, как и другие призванные персами под свои знамена греки, бились не слишком усердно. Скорее они просто обозначили атаку, а потом отступили назад. Со своей стороны, афиняне, вероятно, вошли в их незавидное положение и не стали их преследовать, чтобы не вынуждать драться всерьез. Афинская фаланга отправилась на соединение со спартанцами, чтобы поучаствовать в интересной ситуации, которая сложилась у оборонительной стены персов.
Изобретательность афинян вкупе с боевой мощью спартанцев коротко и ясно продемонстрировали, что, сумей два государства подавить разногласия и долгое время действовать сообща, будущее Греции могло бы повернуть совсем в другое русло. Но в тот раз афиняне лишь на очень короткое время объединились со спартанцами и вместе сокрушили укрепление персов. Последние стойко сражались, пока держалась их оборонительная стена, но, когда греки наконец разрушили ее, персы понесли жестокие потери. Эллины одержали победу, полную и безоговорочную.
ДАЛЬНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ
К ночи от того, что недавно представляло собой мощную, призванную завоевать всю Элладу персидскую армию, остались лишь многочисленные разрозненные группы испуганных воинов, беспорядочно бежавших к далекому Геллеспонту. Массовое бегство персов не обернулось их массовой бойней лишь по воле двух обстоятельств. Первое заключалось в том, что в сражении не участвовало 40-тысячное персидское войско под командованием некого Артабаза — либо потому, что он не верил в полководческие дарования Мардония (как предполагает Геродот), либо потому, что события разворачивались слишком стремительно и он просто не успел ввести в бой свое войско. Но в любом случае это сыграло на руку персам, поскольку у отступавшей армии откуда ни возьмись де-факто появился не потрепанный в боях арьергард, который ее и прикрыл.
Вторым обстоятельством была персидская конница: она почти не понесла потерь в сражении, под конец вылившемся в кровавую схватку пехоты против пехоты. Теперь конница, будто щитом, прикрывала бежавших персов, поскольку представляла смертельную угрозу преследующим, рискни те нарушить боевые порядки. В этом случае их ожидала бы участь мегарцев, слишком увлекшихся хаотичным преследованием противника: «…на них бросились фиванские всадники, издали завидев спешащих в беспорядке врагов. Всадники… стремительно ударили по врагу и уложили на месте не менее 600 человек, остальных же преследовали и оттеснили на Киферон» [123].
Как и всегда, количество потерь с обеих сторон зависит от того, кто вел подсчеты. По утверждению Геродота, у персов потери составили 250 тысяч человек, у греков — 159 воинов. Но поскольку сам же он упоминает о 600 погибших мегарцах, понятно, что он и здесь верен своему обыкновению записывать в греческие потери только гоплитов. Плутарх поднимает на смех этот подсчет, указывая на тот факт, что в последовавшие за сражением годы греческие семейства поставили своим павшим сотни персональных памятников, и многие из них сохранились до его времени [124]. Историк Диодор Сицилийский, скорее всего опиравшийся на сведения утраченного для нас историка Эфора, указывает погибшими 10 тысяч греков. Его данные вполне реалистичны, если предположить, что не задействованная в главных боях персидская конница по ходу битвы только и делала, что вихрем носилась по рядам легкой пехоты греков, какую ей удавалось застать вне позиций, — а ее у греков при Платеях было очень много. По всей вероятности, мы можем предположить, что потери легкой пехоты греков составили 9000 человек, а потери гоплитов — 1000 (из них, по Геродоту, 92 спартанца).
Потери персов у разных источников разнятся еще больше ввиду отсутствия семейств, которые могли бы объявить о гибели своего родственника в бою. По предположению Геродота, греки перебили почти все персидское войско, и с практической точки зрения он прав. После битвы при Платеях армия Мардония перестала существовать, а с ней и последняя возможность угрожать материковой Греции вторжением.
Как подкрепление этой точки зрения, греки позже обнаружили, что по чистому совпадению ровно в тот день, когда они добивали армию неприятеля при Платеях, его флот отчалил от побережья материковой Греции в попытке покинуть Эгейское море. Жаждавший мести союзный флот греков настиг вражеские корабли у острова Самос, однако деморализованные персидские моряки даже не попытались дать бой на море. Вместо того они вытащили корабли на берег и изготовились оборонять это импровизированное защитное укрепление у подножия горного массива Микале.
Атаку греков возглавил спартанский царь Леотихид. Примерно так же, как почти в то же время при Платеях, греки поначалу пасовали перед трудностями штурма персидских укреплений и несли большие потери. Но как только им удалось прорвать укрепление, тяжеловооруженные гоплиты устроили персам показательную бойню и более чем выправили соотношение потерь.
  
Эпилог
 
Тот день на макушке лета ознаменовал конец персидского вторжения. А победы при Микале и Платеях ознаменовали наивысшую точку, какой достигла Спарта как эллинское государство. Никогда прежде и никогда после Спарта еще не была столь могущественной и грозной силой, внушающей такое уважение и восхищение греческому миру. «Все эллины знают, как поступать хорошо, но спартанцы единственные так и поступают», — гласила расхожая поговорка того времени. На протяжении всего персидского нашествия Греция с надеждой взирала на Спарту, ища ее лидерства, и Спарта не обманула ожиданий. А сражение при Платеях наглядно показало, что, даже когда ее лидерство оставляло желать много лучшего, превосходная выучка, дисциплина, мужество и великолепное вооружение спартанского гоплита все равно делали свое победное дело.
  
Именно в период греко-персидских войн взросла и расцвела легенда о Спарте как о державе-воине. Спартанцы и сами усердно культивировали этот образ на протяжении целых поколений, хотя, по правде говоря, до персидских войн не отметились сколько-нибудь примечательными военными достижениями. До V в. до н. э. своим главным достижением Спарта считала покорение соседней Мессении, и все же, как мы увидели в этой книге, в то время была не более чем заурядным греческим полисом. Уникально-самобытная спартанская культура развилась в первую очередь на почве необходимости держать в узде покоренную Мессению, а никак не под дамокловым мечом завоевания Пелопоннеса.