Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла

В четыре последующих года персы методично громили ионийских мятежников. В их политике грубая сила, с какой они подавляли сопротивление, причудливо сочеталась с удивительной мягкостью при урегулировании дел после того, как бунтари оказывались сломлены. Поскольку поставленные царем царей тираны на местах показали себя плохими правителями, персы согласились, чтобы в греческих городах главенствовала местная олигархия, а в тех, где горожане особо настаивали, даже позволяли демократическое правление. К тому же персы начали проявлять неподдельный интерес к религии и культуре греков, и на этой почве учащались смешанные браки между греками и персидской знатью.
  
Однако Дарию было не отказать в хорошей памяти — пускай он прощал обиды, но уж точно не забывал их. Мало того, одному из своих рабов Дарий предписал ежедневно делать ему напоминания: «Повелитель, помни об афинянах». Царь царей имел свои счеты к материковым грекам и потому не успокоился бы до тех пор, пока они не приняли бы капитуляцию. Во исполнение чего до 490-х гг. царь разослал своих глашатаев по государствам материковой Греции с требованием «земли и воды», что было равносильно признанию их покорности Персии. С одним из этих глашатаев мы познакомились в первой главе, когда он прибыл в Лаконику.
Не лучшее время выбрал перс, чтобы явиться в страну. Он оказался в Спарте, когда жители ее все еще жгуче переживали постыдный провал недавней попытки Клеомена покорить афинян и город разрывался от внутренних раздоров относительно того, кто виноват в позоре и что теперь делать. Неожиданное требование подчиниться какой-то иноземной державе, да еще и расположенной по ту сторону Эгейского моря, с точки зрения спартанцев, выглядело нелепостью и беспримерным нахальством. И им была простительна несколько раздраженная реакция на это требование. Если злополучному посланцу персидского царя так хочется их земли и воды, пускай сам их и добудет, решили спартанцы и, недолго думая, скинули его в колодец. Афиняне тоже отвергли требование Персии, правда чуточку повежливее.
АРГОС
Зато в Аргосе персов встретили не без налета настороженности. Спартанцы встревожились, поскольку они раньше относились к аргивянам с большим подозрением, а тут еще прибавился риск, что Аргос может превратиться в плацдарм для объединенного вторжения Персии и Аргоса в Лаконику. Как истые спартанцы, и притом спартанцы под предводительством задиристого царя Клеомена, они решили нанести удар первыми, сработать на упреждение. Сказано — сделано, и их армия выступила в поход на Аргос. Спартой двигали вполне ясные, как представляется, намерения: во-первых, наказать аргивян за симпатии к персам; во-вторых, показать всей Греции, что Спарту рано сбрасывать со счетов из-за небольших недоразумений в окрестностях Афин, поскольку она все еще представляет собой серьезную силу; и в-третьих, если вообще возможно, вывести из игры аргосскую армию, чтобы не дать персам использовать ее против Спарты.
Необходимо отметить, что приведенная выше последовательность событий — это не более чем одна из интерпретаций того, что реально происходило, но задокументировано смутно и скудно. Геродот, наш самый ранний информатор, отстоял от тех событий всего на полвека, однако не стал помещать их в хронологический контекст. Другие античные историки, в том числе Плутарх и Цицерон, описывали те события спустя почти пятьсот лет, так что их толкования, а также приведенная ими хронология тоже не вызывают большого доверия [72].
Словом, спартанцы, когда бы это ни было, вторглись на территорию Арголиды в окрестностях города Тиринф, наиболее примечательного тем, что там родился Геракл. Многочисленная армия аргивян уже их поджидала. Греческий мир изготовился наблюдать очередную жаркую рукопашную, в которой спартанские гоплиты и аргосские воины померяются силой и доблестью. Не тут-то было — и мы подозрительно часто отмечали это в ранней истории Спарты, — спартанцы в который раз одержали победу хитростью. В чем конкретно она состояла, так и остается неясным, поскольку на сей счет мы располагаем двумя разными версиями.
По первой версии, аргивяне ориентировались по военным сигналам спартанцев и копировали их действия. Когда спартанские трубы давали сигнал к бою, аргивяне тоже выстраивались в боевые порядки; когда спартанцы пытались сдвинуться вправо или влево, аргивяне зеркально повторяли их маневр. Клеомен отдал своим воинам команду «отбой», аргивяне тоже ее выполнили. Такая же история произошла на следующий день, когда два войска снова встали друг против друга. И тут Клеомен скомандовал своему разойтись для приема пищи. Аргивяне тоже покинули строй и уселись завтракать. К несчастью ничего не подозревавших аргивян, Клеомен еще днем раньше подметил их тактику копировать все действия и тогда же велел своим воинам, чтобы те наутро не подчинялись приказу разойтись на завтрак. Так что спартанцы остались в строю, и, как только армия неприятеля расслабилась и с удобством расположилась вкусить завтрак, спартанцы напали на них и легко обратили их в бегство.
При всей неспортивности такого варианта действий лакедемонян в этой битве, по версии Цицерона, они повели себя с еще большей подлостью. По Цицерону, когда войска сошлись лицом к лицу, Клеомен затребовал четырехдневного перемирия с тем, чтобы поискать пути мирного разрешения конфликта. Аргивяне согласились, и той же ночью спартанцы напали на их лагерь и перебили ничего не подозревавших, чересчур доверчивых противников. А когда в осуждение за вероломство Клеомена с упреком спросили, куда же в том сражении подевался знаменитый кодекс чести спартанца, тот ответил, что перемирие было заключено на четыре дня, а о ночах речи не шло.
Какой из двух версий верить, каждый волен выбрать сам, но если вкратце, то развязка битвы при Сепее (под таким названием она вошла в историю) заключалась в том, что спартанцы застали аргивян врасплох и разбили их. Однако Клеомен был готов продолжать разгром, поскольку нет никаких сомнений, что под занавес сражения он повел себя откровенно бесчестно. Остатки аргосской армии укрылись в священной роще основателя города, давшего ему название. Далее предоставим слово Геродоту:
 
[Теперь вероломство Клеомена стало очевидно.] Узнав от перебежчиков имена запертых в святилище аргосцев, он велел вызывать их поименно, объявляя при этом, что получил уже за них выкуп [от их друзей или родных в Аргосе]… Так Клеомен вызвал одного за другим около 500 аргосцев и казнил их… Оставшиеся в святилище не знали о их судьбе… пока кто-то из них не влез на дерево и не увидел сверху, что там творится. Тогда, конечно, никто уже больше не вышел на зов.
 
Тогда Клеомен приказал всем илотам навалить вокруг [святилища] дров и затем поджечь рощу [73].
 
Остатки армии аргивян погибли в огне, и теперь Аргос лишился всякой защиты. Тем не менее захватывать его Клеомен не стал. Пускай на первый взгляд не укладывается в голове, что спартанский царь не взял город, который сам шел к нему в руки, однако его поведению имелись объяснения, причем целых три и все разные, в зависимости от того, кто их давал. Сами аргивяне излагали дело так:
 
Среди всех доблестных деяний, совершенных сообща женщинами, нет более знаменитого, чем борьба, которую вели в защиту своей родины против спартанского царя Клеомена аргосские женщины, вдохновляемые поэтессой Телесиллой. Она, как передают, происходила из знатного дома…
   
А когда Клеомен, нанеся аргосцам большие потери (нет надобности верить сказке, будто число убитых составило семь тысяч семьсот семьдесят семь), подступил к городу, все женщины в цвете возраста, воодушевленные неким божественным порывом, поднялись на защиту родины. Предводительствуемые Телесиллой, они вооружаются, занимают укрепления, окружают своими отрядами стены, изумляя этим врагов. Они отразили Клеомена с большими для него потерями… [74]