Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла

Спартанцы были чужды гражданского неповиновения, как и любых форм разногласий, и потому предполагалось, что чем выше положение спартанца и чем большим уважением он пользуется, тем быстрее и охотнее он подчинится власти эфоров, какими бы несуразными ни оказывались их требования. Само слово «эфор» происходит от корня, примерное значение которого — «защитник, страж». Потому неудивительно, что Платон называет верховных правителей, кому надлежит «нести заботу о правильном образе жизни всех граждан», сословием стражей, о чем он пишет в своем трактате «Государство», где изложены его представления об идеальном государственном устройстве и среди прочего включены некоторые вопиющие крайности, характерные для спартанской государственной системы.
  
ГЕРУСИЯ
Герусия, или совет старейшин, предположительно была учреждена самим Ликургом (что естественно), и наличие в Спарте этого органа власти впервые упоминается в Большой ретре. Хотя считается, что герусию ввела именно Большая ретра, более вероятно, что на момент ее написания этот институт уже существовал, а та всего лишь кодифицировала его, а также, возможно, закрепила его численность — 28 геронтов плюс 2 спартанских царя. В соответствии со спартанскими представлениями о демократии в состав герусии мог избираться любой спартиат, но, в отличие от эфората, здесь вводилось дополнительное ограничение на членство — возраст кандидатов должен был превышать 60 лет. Как и в случае с эфорами, геронтов выбирали по шумному одобрению, но если эфорам разрешалось избираться сроком всего на один год, то членство в герусии было пожизненным.
Герусия исполняла роль высшего судебного органа и «жюри присяжных» в самых значимых судебных делах, включая те редкие случаи, когда эфоры решались привлечь к суду царя. Кроме того, поправка к Большой ретре наделила герусию полномочиями рассматривать решения, принятые спартиатами на народном собрании, на предмет того, следует ли наложить на них вето или нет. Не исключено также, что именно герусия определяла повестку народных собраний в части мер, которые необходимо в первую очередь вынести на голосование спартиатов.
Аристотель оценивает герусию со своим обычным скепсисом и отмечает, что пожизненное членство в этом органе — идея далеко не лучшая: «…хотя бы даже возникло сомнение, правильно ли то, что они являются пожизненными вершителями всех важных дел, ведь как у тела, так и у разума бывает старость. Но если геронты получают такого рода воспитание, что сам законодатель относится к ним с недоверием, не считая их совершенными мужами, то герусия не безопасна для государства» [24]. К вопросам образования в Спарте мы обратимся позже, поскольку ее система воспитания детей предположительно возникла не в это время, а скорее представляла собой реакцию на события после 700-х гг. до н. э.
РЕЗЮМЕ
При взгляде на политическую систему Спарты становится очевидно, что в некий момент времени она была коренным образом перестроена — во многом так же, как почти век спустя законы Солона реконструировали Афинское государство. Политическая революция в Спарте произошла раньше, поскольку крайнее напряжение в обществе, вызванное затяжной изнурительной войной против Мессении, породило у граждан глубокое недовольство государством и, соответственно, внутреннюю готовность смириться с его фундаментальной реформой. Ей немало способствовали изгнание недовольных в колонию Тарас, а также раздача остальным спартанцам земельных наделов в новозавоеванной Мессении.
Наши главные «подозреваемые» в реформировании Спартанского государства — цари Феопомп и Полидор, хотя эта парочка почти наверняка действовала в тесной связке с другими виднейшими гражданами. Реформаторам хватило мудрости не выпячивать новизну своих установлений, а, напротив, представить их как «возвращение» к диктату законов легендарного законотворца Ликурга, которыми прежде пренебрегали. (В таком же ключе действовал Октавиан Август, когда в 32–21 гг. до н. э. вводил в Риме имперское правление, называя свою программу восстановлением Республики, и позаботился особо подчеркнуть, что каждое из его новшеств имело прецедент из времен Античности.) Стоит, однако, обратить внимание, что именно Феопомпу и Полидору ряд античных авторов (в частности, Плутарх) приписывают как поправку к Большой ретре, так и учреждение института эфоров.
Спартанское государство, возникшее на почве произведенных в 700-е гг. до н. э. перемен, по всем меркам выглядело весьма передовым и высокоразвитым для греческого общества времен архаики. Пускай Спарта сохранила такой пережиток более примитивных исторических времен, как институт царской власти, однако сильно ограничила его полномочия институтами эфоров и народного собрания. Ни одно античное государство того времени не имело ничего хотя бы отдаленно напоминающего демократический форум с правом голоса в законодательных вопросах. Здесь спартанцы, несомненно, выступили новаторами, даже если корни этого новшества, по всей вероятности, произросли на почве настойчивых требований массы рассерженных граждан-воинов, закаленных в боях и искусно владевших оружием, чтобы лидеры считались с их мнением по поводу предлагаемых законов, а власти не могли не прислушаться к ним.
Тем не менее Спарта сохраняла дуумвират номинальных правителей в ранге царей, а ступенью ниже, зорко приглядывая за их действиями, стояли эфоры — избираемый орган власти, где срок пребывания ограничивался одним годом (гигантское новшество, опережавшее современную той эпохе политическую мысль). Наряду с эфоратом существовала герусия — также избираемый орган власти, в который, как можно предположить, избирались многие бывшие эфоры. Такое государственное устройство создавало четкое разграничение и эффективное взаимодействие между исполнительной и судебной ветвями власти, а также по справедливости делило ее между теми, кто ее контролировал (верхушкой общества), и теми, кто ее обеспечивал (рядовыми спартанскими воинами).
Другим куда менее благовидным новшеством стало расширение института илотства, который Спарта распространила на весь покоренный народ Мессении. Древнегреческие города редко когда насовсем присваивали себе земли другого города и еще реже обращали в рабство его население и передавали покоренные земли в управление центральной власти. Например, когда в последующие столетия Афины захватывали какой-нибудь город, все сводилось к тому, что они изгоняли горожан, заменяя их собственным населением, а городу давали статус колонии. Спартанцы поступали по-другому. Они не отсылали жителей с их земли, но низводили их до положения рабов и держали в узде при помощи террора. Стоит ли удивляться, что мессенцы, мягко говоря, совсем не радовались такому развитию событий.
И все же, несмотря на такие причуды, как илотство и своеобразное смешение доархаического института царской власти с опережавшими свое время демократическими институтами, Спарта по-прежнему ничем не отличалась от других рядовых греческих городов в плане общества и культуры. Здесь процветали поэзия, танцы и музыка, почетом пользовались искусства и ремесла. Насколько мы можем видеть — и то смутно и не слишком далеко в глубь времен, — тогда еще не проявили себя крутые перемены, преобразовавшие спартанское общество в то, чем оно позже стало. Политическая и социальная революции в Спарте произошли не одновременно. Потребовалось событие поистине драматических масштабов, чтобы народ Спарты всерьез озаботился преображением себя в тех, кем они позже явили себя греческому миру. Ничто меньшее, чем экзистенциальная угроза — угроза самому существованию Спарты, — не спровоцировало бы тех кардинальных перемен, которые только одни и были способны превратить относительно нормальный греческий полис в милитаризованное до мозга костей общество, заточенное исключительно на ведение войны. Такая экзистенциальная угроза обрела реальность, когда подросло следующее поколение мессенцев: в союзе с аргивянами они подняли восстание и вторглись в Лаконику, решительно настроенные проделать со спартанцами то же, что спартанцы сделали с ними.