Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла

Ликург диктовал, чем можно питаться, с кем делить трапезы, сколько вина при этом потреблять, равно как и запрещал по дороге домой после трапезы освещать себе путь факелами. Такие «наиважнейшие» вопросы, как длина чьих-нибудь волос, непременно определялись Ликургом, и с такой же похвальной дотошностью он вникал в дела такие мудреные, как, например, количество струн, которое дозволено иметь на своем инструменте музыканту. (Один арфист пожелал принять участие в музыкальном состязании, но ему преградил дорогу чиновник с ножиком в руках и вопросом, с какой стороны колковой рамы оттяпать с его инструмента незаконные лишние струны.) Ликург предписывал, как часто его гражданам посещать гимнасий (площадку для физических упражнений) и какие телесные упражнения надлежит выполнять, придя туда, мужчине, а какие — женщине. Коротко говоря, Ликург регламентировал чуть ли не каждый момент жизни спартанца, бодрствовал тот или предавался сну (последнее полагалось делать на матрасе предписанного типа в грубо срубленном жилище, при строительстве каковых Ликург повелевал использовать лишь два инструмента — топор и пилу).
  
Так кто он был на самом деле, этот Ликург? И тут перед нами сгущается завеса некоторого тумана. Сами спартанцы относят его ко временам далекого прошлого. «Конечно, эти законы очень древни. Нам это известно, потому что Ликург предположительно жил во времена Гераклидов [то есть ок. 1000 г. до н. э.]» [15] — так утверждает Ксенофонт, большой спартанофил, солдат и историк IV в. до н. э. Мы часто сталкиваемся с предположениями, что Ликург принадлежал седой Античности. Они не только подтверждают, что его законы и обычаи установились еще с незапамятных времен, но и еще больше укрепляют в глазах историков репутацию этого законодателя как человека прозорливого, благоразумного и предусмотрительного.
И все потому, что Ликург, как говорят, ввел ряд законов о денежном обращении, в которых подробно прописал, какие монеты позволено чеканить для тех или иных операций и из какого металла. Мало того, Ликург, как утверждает историческая традиция самих спартанцев, проделал все это за несколько веков до того, как в археологических записях появились первые упоминания о греческих монетах. Таким образом, Ликургу приписывают достоинство интеллектуального предвидения, сравнимое разве что с тем, как если бы королева Виктория в свое правление составила подробнейшие протоколы маршрутизации для пользования интернетом в XXI в.
Древнейшие установления, которые Ликург якобы ввел для регламентации чеканки монет, просматриваются и в исчерпывающем регламенте вооружения и порядка боевых действий гоплитов, притом что Греция лишь многие годы спустя впервые на своем веку увидела тяжеловооруженных пеших воинов. Все это сподвигло многих современных историков предположить, что Ликург — такой же вымышленный персонаж, как и зубная фея, и что правящий спартанский класс измыслил такого законодателя, дабы придать еще больше авторитетности своим законам. Всякий раз, как спартанские правители намеревались ввести новый закон для спартанского общества, они как бы «вспоминали» очередную ретру Ликурга (букв. «речь, изречение, слово»), которая должным образом не исполнялась (ретрами назывались отдельные законы Ликурга). К вящему удобству этих тайных законодателей Ликург, как выясняется, свои ретры облекал только в устную форму, ввиду чего не имелось никакой возможности проверить, действительно ли он предлагал такой закон или нет.
На самом деле «записывать свои законы Ликург не стал, и вот что говорится по этому поводу в одной из так называемых ретр… итак, одна из ретр, немало уже сказано, гласила, что писаные законы не нужны» [16] (гласила открытым текстом и к немалой выгоде последующих правителей). Так отмечается у Плутарха в жизнеописании Ликурга, к которому он приступил в начале II в. н. э. Похоже, Плутарх не сомневается в историчности Ликурга, однако здесь имеет смысл привести предпосланный им жизнеописанию Ликурга пролог, где он как биограф сетует на скудность и противоречивость сведений об описываемой исторической персоне:
 
О законодателе Ликурге невозможно сообщить ничего строго достоверного: и о его происхождении, и о путешествиях, и о кончине, а равно и о его законах, и об устройстве, которое он дал государству, существуют самые разноречивые рассказы. Но более всего расходятся сведения о том, в какую пору он жил… Одни утверждают, будто Ликург был современником Ифита и вместе с ним учредил Олимпийское перемирие [то есть жил в IX в. до н. э.]. Этой точки зрения придерживается среди прочих и философ Аристотель… Другие… исчисляя время по преемственности спартанских царей, делают вывод, что он жил немногими годами ранее первой Олимпиады. Тимей предполагает, что в Спарте было в разное время два Ликурга, но деяния обоих приписаны одному, более знаменитому; старший жил вскоре после Гомера, по другим сведениям — видел Гомера собственными глазами [17].
 
Некоторые современные историки очень бы хотели, чтобы Ликург реально существовал. («Ликург придает колорита, и мне было бы жаль его лишиться» [18], — отмечает Уильям Джордж Форест.) Ликург, считают они, просто-таки был обязан существовать и устанавливать свои законы гораздо позже, чем указывает спартанская традиция. Эта более поздняя, так устраивающая современных историков датировка жизни Ликурга позволяет представить дело так, что его реформы, хоть и случившиеся сильно заранее, тем не менее сохранили уместность и пользу в таких делах, как ведение войн и денежное обращение. В этом смысле наиболее подходящей выглядит датировка примерно 700–650 гг. до н. э., при которой Ликург и его реформы прекрасно вписываются в наше повествование, поскольку она отсылает нас к временам сразу после окончания Первой Мессенской войны.
Общепризнанно, что произведенные Ликургом перемены носили революционный характер, а именно достаточные силы брожения в народе среди прочего позволяют свершиться любой революции. Как мы уже видели, источники указывают, что длительная война с Мессенией посеяла смуту и неурядицы в спартанском обществе, и к двум таким указаниям мы сейчас обратимся. Не это ли послужило катализатором процесса, преобразовавшего Спарту в то государство, каким мы ее знаем?
Первым из вышеназванных признаков неблагополучия в спартанском обществе послужило основание спартанской колонии Тарас (совр. Таранто, Апулия) в Южной Италии. То было единственное основанное Спартой крупное колониальное владение. Как гласит традиция, колония появилась сразу по окончании Первой Мессенской войны. Но война затянулась на два десятилетия, и (ввиду необходимости держать в повиновении Мессению и вести осаду Итома, не говоря уже о военных эскападах против Аргоса) долг призывал многих спартанских воинов годами напролет беспрерывно участвовать в походе, не имея возможности побывать дома, увидеться с женами. Каково же было их потрясение, когда, наконец вернувшись домой, многие из них обнаружили, что, пока они воевали на чужбине, их жены нарожали детишек и теперь нянчат малолетних, а то и довольно-таки подросших отпрысков.
Для таких детей придумали вежливое название «парфении», а Спарта настолько нуждалась в людской силе, что никто по молчаливому сговору не задавался вопросом, где именно на момент зачатия этих детей находились некие пригожие собой периэки. Под конец войны многие парфении уже вошли в годный для ратного дела возраст, но, когда война закончилась и ее ветераны вернулись домой, эти парфении всем кололи глаза и вводили общество в смущение. В конце концов было решено, что повзрослевших парфениев надлежит куда-нибудь отселить из города. Согласно спартанской традиции, колония в Таранто была основана в 706 г. до н. э., и впоследствии эта дата, наряду с датой разрушения Асины в 710 г. до н. э., позволила историкам установить примерное время окончания Первой Мессенской войны.