Цветочек. Маска треснула. Том 2 (СИ)

– Хваенино наследство, – поморщился Дел и в ответ на вопросительный взгляд Шаша добавил: – Семь веков назад император попытался избавиться от твоего отца, и тот отомстил, забрав у него сына, принца Бриона.
– Брион? – наагасах нахмурился. – Ты про зятя наагаришеи Аврин?
– Да, он до сих пор обитает в Кваразе, куда его Дейш упёк. Император тогда от потрясения слёг и в скором времени умер. Наследником остался незаконнорожденный сын Реанг, а регентом при нём – законная жена императора, императрица Хваена. После потери родного сына она очень боялась потерять и Реанга и в параноидальном страхе оставила после себя наследство, которое должно было защитить его, его потомков и потомков самой императрицы. Это наследство до сих пор нежданно-негаданно вылезает, – Дел скривился. – На моей памяти это третий дракон. Одного призвал сам Реанг в конце своего правления, когда на него покушались. Второго нашли при расчистке подземелий. Сколько их всего – никому неизвестно. Хваена не оставила после себя письменных наставлений. Она предпочитала передать всё изустно, и по итогу потомки утеряли большую часть знаний.
– Но Дейна, похоже, знала…
– Неа, – оборвал Шаша Вааш, – говорит, судьба подсобила. А откуда он так… ну дракон этот… и кто его повесил, ничего не знает. Она по теням ходила, пыталась выйти во дворец и вывалилась в подземную реку.
Дел нахмурился. Не очень он верил в такую удачу.
– Родичи прилетели, и дальше что? – поторопил наагариш Арреша.
– Господин им зачем-то сказал, что они с Дейной жених и невеста, – охранник укоризненно покачал головой и на всякий случай понизил голос. – Потом ему не понравился покровитель семьи…
– Какой покровитель?
– Дед, – коротко пояснил молчавший до этого Шширар.
– Похоже, господин решил, что он представляет угрозу для Дейны. Ну мы её и умыкнули… – Арреш осёкся и нерешительно добавил: – А перед этим наагалей этого… деда копьём к башне прибил. И тот, кажется, не сдох.
– Милаш сказал, что он маг, изучающий магию древних, – Вааш задумчиво почесал подбородок.
Взгляды скрестились на Шшираре, и наг тихо произнёс:
– Дух. Тёмный.
Арреш ошеломлённо выпучил глаза, а Шаш и Вааш выругались.
– Дядя! – наагасах досадливо закусил губу. – Нашёл время для шуток.
– Надеюсь, у этого «деда» хорошо с чувством юмора, – Ваашу хотелось оттаскать языкастого друга за хвост.
Дел глубокомысленно молчал. Один раз он косо, будто хотел в чём-то убедиться, посмотрел на напряжённого Шширара. Поймал его взгляд, и пару секунд наги смотрели друг на друга.
– Ты сказал, у него драма, – успокоил Дел Вааша. – Думаю, ему сейчас не до шуток.
Шширар облегчённо опустил плечи.
Больше всего наг сейчас, когда господин действительно созрел для женитьбы, боялся, что окружающие своим рвением спугнут уже Дейну. Пять подставных невест господина сбежали именно из-за этого.
Из-за наполовину застрявшего в окне стола в комнате было сумрачно. На столешнице ещё повисла содранная гардина, и свет пробивался в спальню только через верхнюю часть проёма, причудливо изламываясь по форме затейливой решётки. Идан подозревал, что решётки на окнах – это дань недоверию отца, но сейчас в кои-то веки чувствовал благодарность.
Темноволосая женщина гарпией металась по комнате, хрустя разбитым стеклом и отпинывая с пути обломки. Ломать было больше нечего. Только если за ножки затащить стол внутрь и расчленить уже его. Идан сидел в вычурном кресле прямо у двери и спокойно наблюдал за разъярённой Калерлеей. Она смотрела на него с едучей ненавистью, но не приближалась. Даже ни разу ничего не метнула в него. В глазах плясали боль, злость и отчаяние безысходности. Будучи в бешенстве, она всё-таки трезво оценивала свои силы: она не могла справиться с ним и раньше, не справится и сейчас. Тем более она далеко не в лучшей форме.
Худоба Калерлеи, её тонкие запястья, обострившееся лицо заставляли Идана недовольно ворчать глубоко внутри. Среди песчаных волков не была принята нежность к женщинам. Суровый и невозмутимый мужчина мог дать ей только защиту, покровительство и детей. Иные чувства считались проявлением слабости, и Идан ощущал себя истинным слабаком.
 
Впрочем, он всегда был таким рядом с этой женщиной.
А сейчас, когда Калерлея выглядела так отчаянно-зло, когда её красота пожухла, а сама она выглядела болезненным подобием себя, он был слабее, чем когда-либо. Он чувствовал к ней нежность, хотел прижать к себе, пока она бьётся в рыданиях, хотел расчесать её спутавшиеся волосы, зализать ссадины на дрожащих ладонях… Сотни сладких желаний, которые он пока не мог исполнить из-за темноты в прошлом, разделившей их.
– Что мне с того, что главный шакал сдох?! – Калерлея резко развернулась, подметая подолом стекло и сор. – Его смерть мне что-нибудь вернёт? Или что-то изменит к тебе? Ты отдал ему в жертву моего ребёнка, чего ты теперь хочешь от меня?!
Взгляд Идана не дрогнул.
– Я обещал, что ни ты, ни дитя не пострадаете, – тяжело обронил он.
– И я поверила! – рявкнула женщина, невольно приближаясь и тут же отшатываясь. – Я верила тебе даже тогда, когда меня связанную везли невесть куда! Ждала тебя! А очнулась среди ублюдков, которые везли меня к становищу мятежников. Одну! Без моего сына… – голос её оборвался, боль сдавила горло, и Калерлея судорожно задышала.
Идан всё так же спокойно смотрел на неё, хотя волк внутри глухо дрожал. Хотелось пойти в главный дворцовый зал, где сейчас со всеми почестями было возложено тело отца, и поглумиться над останками. Картинка сложилась. Идан вспомнил все события той ночи, когда похитили Калерлею, и обрывки разговоров, которые слышал от отца, когда тот в припадках бешенства вышагивал по храму.
Если во главе песчаных волков стоял главный жрец-паттер, то во главе мятежников с запада была «жрица» – Милостивая Кровавая Калерлея. Её влияние было столь велико, что отец ревниво скрипел зубами. Его подданные никогда так не любили. Идан нанёс ему удар в спину, не только спрятав Калерлею подле себя, но и отдав ей свою душу. Похоже, старик собирался всадить кол и в него, и в мятежников, убив Калерлею показательно прямо перед становищем повстанцев. В дороге у неё начались роды, рождённого ребёнка оставили на преданных слуг отца, чтобы те избавились от малышки, а женщину повезли дальше и, видимо, многое ей наплели, пока она не поубивала их всех.
Идан не мог винить её, что она поверила словам крыс. Помимо любви их соединяли боль и ненависть. Между ними пролегало слишком много сложностей. Он убивал её соратников, она убивала его товарищей. Преодолеть такое было очень сложно, но ему казалось, что они оставили прошлое в прошлом. Оставили боль, чтобы построить что-то более светлое.
Но сомнения оставались в душе обоих. Когда ему сказали, что Калерлея сама бросила ребёнка и сбежала, желая нанесённой болью отомстить за боль прошлого, он не был уверен, что это неправда. А вот сейчас, когда он видел, что Калерлея позволила сомнениям овладеть собой и поверила чужим словам, чувствовал обиду.
– Ты убила их? Тех, кто вёз тебя.
Спокойный голос вывел оборотницу из себя, и она с рычанием бросилась на Идана. С коленями вскочив на кресло, она, оседлав его бёдра, схватила его за грудки, борясь с чудовищным желанием вцепиться горло.
– Ненавижу тебя, ненавижу! Чего ты теперь хочешь от меня? Мира? Чтобы я призвала своих соратников к покорности? А кто мне вернёт отданного в жертву твоему отцу сына? Ты?
– Кому ты посмела поверить, женщина?! – сорвался Идан. – Крысе?!
Из груди вырвался страшный рык, и всё лицо исказилось от ярости. Калерлея сжалась, но тут же ответила рычанием.
– Я дал обещание, что и ты, и дитя будете живы! Я обещал тебе! – схватив женщину за бёдра, Идан с силой потянул её на себя. – Да, я оказался недостаточно силён и много сомневался, но я ждал этого ребёнка не меньше, чем ты!
Их лица, искажённые яростью, замерли в пяди друг от друга. С губ срывалось тяжёлое горячее дыхание. Идан встал, придерживая женщину, и медленно опустил, позволяя ей скользнуть вдоль своего тела. От неё приятно и правильно пахло им. Всё то время, пока она лежала в глубоком сне, он держал её в объятиях, наслаждаясь тем, что она рядом.