13 минут радости

– Девочка, а тебя что, зовут Василиса?
– Нет, – честно ответила я. – Ефросинья.
– Фу, какая невоспитанная. – «Меховая» мигом растеряла добродушие. – Зачем издеваться? Взрослый человек тебе вопрос задал…
В общем, не повезло мне с именем и фамилией. Но, кажется, повезло с характером. Я была молчун.
Не всегда и не везде – допустим, с бабушкой или папой я болтала без умолку, а куклам Катям Румянцевым и вовсе устраивала стендап-шоу. Но при маме, например, вела себя очень тихо либо говорила, стараясь не расстраивать. И в школе, и на других опасных берегах двигалась с осторожностью, лишних звуков не издавала, инициативу проявляла только в тех случаях, когда это предписывал регламент. Я умела помалкивать и следовала правилам, притом не без удовольствия. Из-за этого, конечно, порой случались курьёзы.
  
Скажем, в первом классе на уроках чтения я целую четверть послушно читала по слогам – как все. Думала, так надо. Притом что дома вечерами одну за другой проглатывала повести Алексина и Осеевой, а у бабушки выучила наизусть «Детей капитана Гранта». Как-то нам разрешили принести на продлёнку любые свои любимые вещи и рассказать о них одноклассникам. Я принесла часть папиной «Библиотеки пионера», четыре оранжевых тома. По просьбе тихой Юли Иващенко (Щеночка) села в углу на ковёр – у нас был ковёр между партами и шкафами – и принялась читать ей повесть Янки Мавра «ТВТ». Там были очень смешные моменты, особенно то, как герой ходил по улице со стулом за спиной, и я старалась читать весело: хотела развлечь одноклассницу, передать ей любовь к оранжевым книжкам и всем этим придуманным, но таким живым ребятам… Вскоре вокруг меня образовался целый хохочущий круг, и на него обратила внимание юная практикантка из пединститута, которая присутствовала на уроках Веры Владимировны и присматривала за нами на продлёнке. Очень удивилась – час назад на уроке я монотонно зачитывала в учебнике «уп-ра-жне-ни-е шесть», а тут вдруг то ли резко эволюционировала, то ли сбросила маску. Будущий педагог приняла педагогичное решение: извлекла из-под последней парты Вонючку (Рому Иванюка), который там учился бросать ножик в щель между досками в полу, и объявила плохо поставленным взрослым голосом:
– Роман, ты только послушай, как Дуня читает!
Мы все замолчали, особенно я. Вонючка нехотя спрятал ножик. Щеночек опустила глаза и натянула на колени вязаную продлёночную юбку. Круг моих слушателей прорвался – кто-то полез в ранец за тетрадью, кто-то начал делать «берёзку»… Ни один человек не поправил практикантку, не сказал: «Какая ещё Дуня, это ж Фрося!» Я молчала совершенно осознанно. Логика ясна: девушка запомнила, что у меня странное архаичное имя, а уж Ефросинья или Евдокия – какая разница. Практикантка не настоящая учительница, но очень хочет казаться настоящей: строгое лицо делает, один раз журналом по столу хлопнула. Подумает ещё, что я нарочно «подрываю её авторитет». Нет уж, спасибо, обойдёмся без деталей.
Так я и проходила Дуней до конца её практики в нашей школе.
Но ещё дольше я молчала о своей любви к Артуру Шарафутдинову.
Шарафутдинов был отличником и к тому же сыном завуча, однако полюбила я его не за это. Даже, можно сказать, вопреки. Третью четверть первого класса мы были соседями по парте, что дало повод главным клоунам 1-го «Б», Парамонову и Ванину (Моне и Няне), объявить нас мужем и женой.
– Влюби-и-лись! Шарафутдинов влюбился в Василеву!!! Василева влюбилась в Шарафутдинова!!! Жених, поцелуй невесту!!! Го-о-рько! – орали они во все хорошо развитые семилетние лёгкие и, почему-то скосив глаза, усердно и громко целовали воздух.
Мы привлекали внимание комедийного дуэта, во-первых, тем, что учились заметно лучше других (моя афера с чтением по слогам уже провалилась), а во-вторых, вероятно, тем, что одинаково хорошо изображали равнодушие. Нет, на самом деле мне, конечно, было стыдно и неприятно слышать все эти «влюбилась-поцелуй», но я не подавала виду: не плакала, не спорила, не жаловалась учительнице. И Шарафутдинов тоже держался, только краснел иногда полосами, с шеи.
В конце третьей четверти Парамонову и Ванину всё-таки удалось нас достать: они украли мою «переливную» линейку с меняющимися картинками. Я, вся лохматая и мокрая, вернулась в класс после физкультуры (были лыжи вторым уроком: великое изобретение советского образования), а линейки нет. Её подарил мне папа и просил беречь – другую такую, сказал, найти не получится. Линейка показывала мультик: наклоняешь её, и нарисованный волк закрывает-открывает глаза, а человечки пляшут. И вот она пропала. У меня перед глазами заплясали грустные черти. Ну всё, потеряла! Я проверила пенал, ранец, мешок для обуви, бегло осмотрела вещи Шарафутдинова (вдруг он взял что-то подчеркнуть) – нету. Полезла под парту и начала без особой надежды шарить там. Тогда-то в класс и ввалились Моня с Няней, счастливые и гордые. У Няни под мышкой торчала моя драгоценная «переливашка».
– А что у нас е-есть, а что у нас е-есть! – дразнился Моня.
– Быстро отдавайте! – кинулась я к ним, стукнувшись на прощание о крышку парты. Изобразить равнодушие в тот момент не получилось.
– Вот пусть твой му-у-ж заберёт и тебе отдаст! – с готовностью откликнулся Няня.
Я попыталась выхватить у него линейку, но он ловко передал её подельнику, а тот поднял «переливашку» над головой и стал ею призывно размахивать. Я прыгала вокруг них, как собачка в цирке, совершенно без толку: длинного Моню мне удалось перерасти гораздо позже, только классе в шестом.
– Муж, спасай жену, муж, спасай жену, Шарфик, спасай Ваську!!! – голосил Няня. «Шарфик» – это было прозвище Шарафутдинова, который как раз, по законам драматургии, появился в дверях. Он снимал на ходу «лыжный» свитер и суть трагедии уловил не сразу.
– Если отдашь Ваське линейку, значит, ты её любишь! – объяснил Моня.
Я обернулась на Шарафутдинова в отчаянии. Ну всё, не видать мне «переливашки». Она хрупкая, эти два урода её просто сломают, нарочно или случайно, потому что Шарфик, конечно, позориться не пойдёт. С лыж уже вернулся весь класс, так что сцена разыгрывалась при полном зале.
Шарафутдинов тем временем покраснел традиционно с шеи, вздохнул задумчиво, а потом вдруг нагнул голову и резко пошёл на Моню с Няней. Раз – Няня летит в сторону и шлёпается на попу. Два – Моня размахивает руками (в одной из них моя линейка), бормочет «Да чё ты!», сгибается пополам, защищаясь, и тычет линейкой Шарафутдинову в грудь: «Да на! Подавись!» Три – Шарфик выхватывает «переливашку», идёт и очень аккуратно кладёт её на мою сторону парты. И только потом смотрит на меня. Красная у него уже не только шея, но и лицо – полосками.
Только теперь это лицо кажется мне самым красивым в мире. И умным. И вообще – лучшим из лиц.
Больше Моня и Няня отчего-то не дразнили нас с Шарафутдиновым мужем и женой. А зря: в тот момент я действительно влюбилась в Артура. Так я его называла втайне – по имени. Внешне же ничего не изменилось, лав стори не получила продолжения, да и как бы она получила – в первом-то классе! В начале четвёртой четверти нас рассадили, дали в соседи по двоечнику – чтобы мы их «подтягивали». Вот и вся любовь.
Артур общался со мной так же, как и раньше. Нужна книжка или ластик (по-нашему «стёрка») – попросит. Есть лишняя – даст. Вызовут нас к доске вдвоём – будет решать задачи со мной наперегонки: учительница Вера Владимировна любила устраивать батлы отличников. Мы довольно часто разговаривали с Шарафутдиновым по утрам перед закрытой дверью класса, потому что я почти всегда приходила в школу первой, а он – вторым. Но никаких признаний Артур не делал, даже не краснел больше. От отсутствия видимой взаимности я сильно не страдала, да и как «любовь» свои чувства не определяла: тогда было принято говорить «он/она мне нравится», а ещё больше было принято молчать. Историю с возвращением линейки я воспринимала так: Артур отнял её у Мони с Няней просто потому, что он хороший смелый мальчик, а они дураки. В папиных книжках, которые я читала, хорошие и смелые мальчики именно так себя и вели.