Лошадки Тарквинии

— Что именно? — спросил мужчина.
— Как бы это назвать? Этому нет названия. Это не нуждается в названии, зачем оно надо?
— Может, и так, — сказала Сара.
— Может, это усталость, — сказал бакалейщик. Он замолчал. Нынешним вечером он был таким же старым, как мать сапера.
— Завтра утром придем вас проведать. Может, им надоело, что мы все время к ним ходим.
— О, нет! Наоборот. Она еще тянется к миру, ей нравится слушать, порой даже очень.
  
Они ушли. Дорога за площадью была уже темной. Но воды реки отражали мерцание неба, и все было различимо. Жан шел совсем рядом. Настало время прилива. Было слышно, как медленно, монотонно волны плещут о берег.
— Тут хотя бы есть эта река, — сказала Сара. — На нее можно смотреть вечно. Реки бывают такими красивыми, особенно в местах, где заканчиваются, они громадные, потрясающие.
— Я поднялся вчера до моста. После излучины все совсем иначе, на берегах полно птиц. Вам надо это увидеть.
— Как-нибудь можно отправиться, после пляжа.
— Нужно раньше, в такой час птиц уже не увидишь.
— Люди мне рассказывал. Каждый год он хотя бы раз поднимается по реке.
— А о чем Люди вам не рассказывал? — мужчина приблизился и взял ее за руку. — Что случилось?
— Ничего.
Он незаметно ее обнял.
— Вы из-за этого типа так огорчились?
— Не знаю.
— Мне ведь тоже хотелось бы знать, о чем речь.
— Я не могу вам сказать.
— Вы не очень-то любите говорить?
— Не очень. — Она повернулась к нему. Они обменялись взглядами.
— Не надо грустить.
Они долго шли молча. Волнение на реке усиливалось. Потом он спросил:
— Прошло?
— Прошло.
— У меня такие странные ощущения, вы страшно мне нравитесь.
Ночь была такой жаркой, что соприкасавшиеся руки сразу стали влажными. До виллы они больше не сказали ни слова. Сара остановилась.
— Мы пришли.
Он поцеловал ее. Потом отошел. Она не двигалась. Они друг на друга смотрели. Сара видела, как в его глазах мерцают речные отсветы.
— Я не хочу уходить, — сказал он.
Сара не двигалась. Он снова поцеловал ее.
— Я не уйду.
Он снова ее поцеловал. Они вместе пошли на виллу.
Домработница ждала, устроившись на крыльце.
— Я задержалась, — сказала Сара.
— Уже десять часов, — изрекла домработница, — а вы сказали, что будете в девять. Я уже не успею на танцы. Как же мне все это надоело!
— Вы ходите каждый вечер, если разок опоздаете, ничего страшного. Я не успела, потому что сама ходила на танцы.
— Если и вы начнете туда ходить, то все, пиши пропало!
Она была уже готова, надела лакированные лодочки, ярко накрасилась и походила на милую шлюшку.
— Сходите, вы уже оделись, жалко будет, если останетесь.
— Да дело не в этом, — сказала домработница мягче, — он свободен лишь до одиннадцати.
— У вас еще час, он, наверное, ждал вас. И потом, сегодня вечером там столько мужчин, выбирай сколько хочешь.
— Вот те на! — возмутилась домработница. — Либо он, либо никто. За кого вы меня принимаете?
Она глянула на Жана, призывая того в свидетели подобного оскорбления, но он смотрел на реку, курил и не оборачивался.
— Простите, идите на танцплощадку.
— И правда, я уже нарядилась, на что ж я буду похожа, если бухнусь спать?! Ладно, счастливо, господа!
Она ушла. Жан повернулся к Саре, улыбнулся, будто через силу, и сел возле стены. Сара извинилась и вошла в дом. Там было так же жарко, как днем. Она потихоньку вошла в детскую. Домработница снова забыла открыть окно. Она открыла окно настежь, подошла к малышу и оглядела его в полумраке. Спал он крепко, но ему было очень жарко. Она поправила сбившееся покрывало и вытерла малышу лоб. Потом вновь на него посмотрела, думая о мужчине, ждавшем на веранде. Ребенок дышал незаметно, легко, как цветок. И лоб на ощупь был прохладный и влажный, словно цветочные лепестки. Она подумала, как каждый вечер, — но сегодня без горечи, здраво, — что в последний раз в жизни приезжает в место, где детям приходится до такой степени скверно. Малыш, когда она его целовала, заворчал и повернулся к стене. Она подождала. Малыш замер, и снова стало слышно его дыхание, успокаивающее, как дыхание бога. Она вышла из комнаты, вернулась на кухню, взяла бутылку кьянти и два бокала. Пошла на веранду.
— Проведала малыша. Она все время забывает открыть окно, все время!
— Забавно, приехав сюда, я вас долгое время не замечал.
Сара разлила вино по бокалам, поставила бутылку на подоконник и села рядом с Жаном.
— С меня хватит, я все могу стерпеть, но когда она забывает открыть окно!..
— Сначала я заметил, с какой любовью вы относитесь к сыну, меня это даже раздражало.
— Как и всех остальных.
— А потом эти препирательства с домработницей.
— Нужно найти другую.
— Но вас как таковую я просто не видел.
— И что?
— Я видел Люди и… Жака. И Джину, и Диану. Но не тебя.
— Ну, я была с ними.
— Почему?
— И в самом деле, как это я могла быть с ними, раз вы меня там не видели?
— Да, в самом деле… Я должен был уехать вчера. И вдруг увидел, как ты идешь по дороге. Вчера утром. Я уже видел тебя накануне. И вот. — Он выпил, поставил бокал перед собой и вдруг ее обнял. С того момента на дороге они больше не целовались.
— Надо только успеть очнуться, правда?
— Да, — ответила Сара. Он притянул ее к себе и долго смотрел, гладя по волосам.
— А я вас сразу заметила.
У них оставалось еще немного времени, а потом — оба это знали — пройдет много часов, прежде чем они снова смогут остаться наедине.
— Ты все, все замечаешь.
— Да. И радуюсь за тебя и за себя.
Он прижал ее к себе, и они оба повалились на пол веранды.
— Стало быть, ты можешь очнуться в любой момент, — смеясь, воскликнул Жан. Посмотрев в сторону реки, он спросил: — Но от чего? Хотел бы я знать.
— Да, в сущности, ни от чего.
— Это не так.
— Мне казалось, у всех так.
Ее изумляло, что она стала объектом его желания. Впрочем, ее всегда изумляло, когда мужчины ее хотели. В этом и заключалась невинность Сары, ее простота.
На их берегу играла «Мадемуазель из Парижа», а на другом — Blue Moon [5]. Однако все так совпало — и расположение реки, гор и дома, и поздний час ночи, и дувший с долины бриз, — что слышалась только Blue Moon, и они этого не замечали.
Жак вернулся через час после того, как ушел Жан. Она поздоровалась. Он зажег свет и разделся.
— Ты еще не спишь?
— Жарко.
Она смотрела, как он раздевался. Она думала о нем после того, как ушел Жан, думала о нем и о Жане. И, пока он раздевался, эти мысли не покидали ее.
— У тебя мокрые волосы.
— Купался с Дианой на маленьком пляже. Надо тебе как-нибудь сходить, это потрясающе.
— А другие не захотели? Люди?
— Ох, Люди! — Он закурил. Сел на кровать. — Люди-то хотел, не хотела Джина, потому что, возвращаясь, он бы ее разбудил. Вечно одно и то же. — Он лег, выключил свет. — А ты чем занималась?
— Ничем. Выпили по бокалу.
Он немного подождал.
— И он ушел?
— Да.
Он взял ее за руку.
— Ты хочешь мне изменить, да?
— Равно как и ты — мне.
Он курил в темноте, одной рукой прижимая Сару к себе. Когда он затягивался, лицо его освещалось, она видела это со стороны, сбоку от нее словно пылал костер.
— Зачем ты мне это говоришь? Говоришь, что хочешь мне изменить?
— Не знаю, время от времени хочется говорить тебе правду.
Она заметила, что он улыбнулся.
— А на самом деле это должно быть привычно.
Она не ответила.
— Ты прям страшно хочешь мне изменить?
— Равно как и ты — мне, — повторила она.
  
— Откуда ты знаешь, что я хочу тебе изменить?
— По тому, как ты смотришь на женщин. И еще я знаю, что мы с тобой в этом схожи.
Он подождал с минуту, продолжая курить.