Лошадки Тарквинии

— Не знаю, может, потому что у него есть жизненный опыт, и в то же время он подобен ребенку.
— Откуда у него опыт? Может, опыт заключается в том, что его попросту нет?
— Надоел ты уже со своим бакалейщиком! — сказал Жак.
— И все-таки, — продолжал Люди. — Получается, чей- то опыт может иметь большее значение, а чей-то — меньшее. Но так быть не должно.
— И все-таки, — сказала Сара, — существует опыт, например, политический. Сразу видно, когда его не хватает. Люди, ты так не считаешь?
  
Жан тоже смотрел на море.
— Политика — это да, — продолжил Люди, немного смутившись, — но есть и другие вещи, работа, например. Труд — это политический опыт. Может, у бакалейщика именно такой опыт.
— Нет, нищета — не политический опыт, — сказала Диана.
— Нет, бедность — нет, — не унимался Люди. — Вместо политического опыта можем называть это опытом человеческим, но такие слова мне не нравятся. Любовь — тоже опыт, хотя я не уверен. Взгляни на бакалейщика — в его жизни любви вообще не было.
— Получается, — подытожила Диана, — мы не знаем, отсутствие чего именно имеет наибольшее значение.
— Стало быть, — вступил Жак, — нас больше всего волнует сейчас бакалейщик.
— Мне очень жаль, что я не могу быть полезен, — сказал Жан. — И я забираю обратно слова о той женщине.
— Почему ты так говоришь? — спросил Люди.
— Есть люди, с которыми сразу все понятно, — сказала Джина, — и есть такие, с которыми никогда ничего не понятно, хотя вы прожили десять лет, — поэтому он так говорит. Например, с теми, что наверху, никаких разногласий не возникает, их сразу понимаешь.
— Вы позволили себе столь вольно судить о той женщине, — сказала Сара Жану. — Вы назвали ее упрямой. И мы этого вам не простим.
— Мы — специалисты в области языка. Такого мы не прощаем, — сказала Диана.
— Нас всех объединяют суровые правила, — пояснила Сара
— Согласно которым различия не имеют значения, — добавила Диана.
— И согласно которым, как вы могли заметить, мы прекрасно понимаем друг друга, — продолжила Сара.
— Языковые ошибки становятся преступлениями.
— Они просто злюки, — прокомментировал Люди, — не обращайте внимания.
— Не принимайте на свой счет, — сказала Джина, — они так говорят, просто чтобы что-то сказать.
— Мы обожаем болтать, — сказал Жак.
— Я не хочу, чтобы он понял все превратно, — сказал Люди, — чтобы подумал, будто кто-то хочет ему плохого. Мне бы страшно этого не хотелось!
— А мне бы хотелось, чтобы он думал что ему заблагорассудится! — воскликнула Сара.
— Это попросту невозможно, — сказала Диана, — мы ему не позволим.
— Если вы слышите подобные вещи, — прокомментировал Жак, — значит, вы всем понравились.
— Благодарю за доверие, — ответил Жан.
— Вот, верно, — сказал Люди, — надо воспринимать это как проявление доверия.
— Ну разумеется, — Жан достал сигарету и закурил. Казалось, он несколько удивлен, но вовсе не сердится. — Вы отличные друзья. Правда, поневоле чувствуешь себя лишним.
— Наверное, — добавил Люди, — но не стоит нас избегать. Если же вам неприятно с нами, нужно сказать, тогда мы поймем, что действительно отвратительны, что в нашей дружбе есть что-то отталкивающее.
— Мы такие же придурки, как все, — сказал Жак, — просто наделены схожей глупостью, поэтому понимаем друг друга.
— Не обращайте внимания, — сказала Сара.
Жан взглянул на нее — лишь на нее, украдкой, — полный решимости, не имевшей никакого отношения к разговору. Никто этого не заметил.
— Так что? — спросил он. — Какие правила следует уважать?
— Я и сама не знаю, — ответила она, опустив глаза.
— Нужно спросить у них, — сказала Диана.
— Ну конечно, — сказал Люди, — мы попросту обидели человека, у него даже голос стал тише. — Вид у Люди был расстроенный, он почесал затылок.
— Что следует уважать? — переспросил Жак.
— Все и вся, — сказал Люди в порыве энтузиазма, — и в то же время — ничего и никого.
Жак и Сара в ответ улыбнулись.
— Нет, — ответила Диана, — не надо ничего уважать, совсем.
— Но старуху наверху, — добавила Джина, — уважать надо, — это абсолютно точно. Так? И старика, и бакалейщика.
— Само собой, — сказал Жак, — это естественно и несомненно. — Он с усмешкой обратился к Жану: — Вам не кажется, что вопрос не имеет смысла?
— Лично мне так не кажется, — тоже с усмешкой ответил Жан. Перестав улыбаться, он искренне добавил: — Но я сожалею, что говорил об упрямстве.
— Извините нас, — сказал Люди. — Я вот не уверен что надо с таким уж почтением относиться к старухе. Все начинается с непомерного уважения к подобной особе, а потом носишься со своим уважением ко всему и вся, и это становится подлинной страстью, мешающей остальным. Нет, я против.
— Ну, вот видите, — воскликнула Джина, указывая на Люди, — тут все идиоты.
— Получается, — добавила Диана, — Люди такой же дурак, как и бакалейщик. Но вообще Люди наделен очень редким видом идиотизма, такого идиота еще поискать.
Все засмеялись, включая Люди и Жана.
— Было бы хорошо, — сказала Джина, обращаясь к Жану, — если бы вы как-нибудь поужинали с нами дома.
Ребенок, набрав в руки песка, подошел к Люди.
— Я голодный.
— Скажи это своей бессовестной матери. Я ничем не могу помочь.
— Мы возвращаемся, — сказала Сара.
— Кто едет с нами обратно на катере? — спросил Люди.
— Я нет, — сказал Жак.
— Если вы пешком, то я с вами, — сказал Люди.
— Я поеду попозже, — сказал Жан. — Хочу немного прокатиться по морю.
Все удивились, хотя мужчина говорил тоном обычным. Он удалился. Остальные отправились группами ближе к реке. Люди шел впереди. Он взял под руку Сару. Жак шел рядом с Люди.
— Ты заметила, — спросил Люди, — какой он отважный?
— Заметила, — ответила Сара, — но ты не заводись раньше времени.
— Я не хочу, чтобы ему причинили вред! — Он посмотрел на Жака, который не обращал на их слова никакого внимания. — Если кто-то против его прекрасного катера, нужно ему об этом сказать, объяснить, пусть он поймет, во всем разберется и порадуется, что ему об этом сказали.
— Знаете что, — наконец произнес Жак, — порой хочется поддаться скверному настроению и пустить все на самотек. Никому ничего не объясняя.
— Конечно, — ответил Люди, — но, понимаешь, мне разонравилась идея любой ценой менять мир. Вы все время стремитесь его поменять, хотите его принудить. Разумеется, мир менять нужно, но в то же время нужно не мешать ему меняться самостоятельно, все должно быть естественно. И я с уважением отношусь и к катеру, и к любви этого типа к такой посудине. Перед вашим приходом Диана предлагала угнать катер ради забавы, чтоб покататься самим, а заодно разозлить Жана. Нет, ни за что!
— Мне она об этом не говорила, — сказала Сара.
— Да все хотят поменять мир, — продолжал Жак, — любой живой человек жаждет его поменять.
— Мне ваши чувства не нравятся. Кто сказал, что в этих переменах вы на что-то годитесь? — продолжал Люди. — Я помогу ему спрятать катер, и вы его не отыщете. Любой негр, работающий на белого, учится у него гораздо быстрее, чем белый у негра, и никто вас не просит лезть со своими благими намерениями и мешать негру мыслить, как белый.
— И чем это помогает негру? — спросила Сара.
— А тебя это устраивает? — возмутился Жак. — Когда негр начинает думать, как белый? Считаешь, он будет счастлив?
Их нагнала Диана.
— Не знаю, о чем речь, но я того же мнения, что Люди.
— О катере, — пояснила Сара, — Люди считает, нужно оставить этому типу то, что ему по праву принадлежит.
— В таком случае, я против, — сказала Диана, — мне тоже нужно кататься на катере. — Люди засмеялся и дернул ее за волосы. — Так же, как вашему Жану.
  
Малыш был впереди, он бежал по пенному следу. Услышав, что Диана говорит о катере, он обернулся. Жак был рассеян и явно думал о последних словах Люди.
— Не понимаю, как ты можешь говорить подобные вещи.