Виновница судьбы

— Камень, — тихо сказала я. — Тяжёлый.
Он ничего не записывал. Это было важно — показывало, что он здесь, со мной, полностью.
— Где именно он находится?
— Здесь, — я положила ладонь на грудь, чуть левее. — Иногда кажется, что я не могу вдохнуть нормально.
— Вы сейчас дышите, — напомнил он спокойно. — Камень не мешает вам быть здесь со мной. Просто отметьте это.
Я сделала вдох — осторожный, как будто боялась, что если вдохну глубже, всё развалится, воздух вошёл прохладный, с лёгким ароматом амбры в кабинете.
  
— Лэйн, — впервые он произнёс моё имя чуть мягче. — Этот камень появился не сегодня. Верно?
Я усмехнулась — коротко, без радости, губы дрогнули.
— Нет. Он просто стал... тяжелее.
— Что обычно вы делаете, когда он появляется?
Я задумалась, пальцы сжались сильнее на подлокотнике.
— Работаю. Улыбаюсь. Пью. Ищу, чем заглушить, — я пожала плечами. — Иногда мужчин.
Он не отреагировал ни мимикой, ни осуждением. Только кивнул, сохраняя нейтральность.
— Это способы выживания, — сказал он. — Они не плохие. Они просто перестали работать.
Эти слова почему-то ударили сильнее всего. Внутри что-то дрогнуло, как трещина в льду.
— Мне стыдно, — вырвалось у меня. — За всё это.
— Стыд — очень частый спутник боли, — ответил он. — Но сейчас я прошу вас не оценивать себя. Просто быть.
Мужчина сделал паузу, давая мне время, воздух в кабинете стал тише, только тихий гул города за окном.
— Когда вы написали мне письмо, — продолжил он, — в нём было много отчаяния. Но ещё там было кое-что важное. Вы написали, что готовы усиленно продолжать. Это значит, что какая-то часть вас всё ещё хочет жить иначе.
Я почувствовала, как к глазам подступает влага, горло сжалось.
— Я не знаю, как, — прошептала я. — Я чувствую себя пустой. Иногда мне кажется, что внутри вообще ничего нет.
— Пустота — это тоже состояние, — сказал он. — Часто она появляется, когда чувств слишком много, и психика их «выключает», чтобы выжить.
Я сжала пальцы, ногти впились в ладони.
— Это нормально? — спросила я почти шёпотом, голос дрогнул.
— Это объяснимо, — поправил он мягко, но уверенно. — И с этим можно работать.
Он наконец сделал запись в блокноте — перо ручки зашуршало по бумаге тихо.
— Сегодня я не буду углубляться в прошлые события, — добавил он. — Нам важно, чтобы вы вышли отсюда в стабильном состоянии. Но я хочу задать один вопрос. И если он будет слишком тяжёлым — вы скажете стоп-слово. Договорились?
Я кивнула, чувствуя лёгкий озноб по спине.
— Лэйн… — он поднял на меня взгляд. — Когда вы остались одна в тот день… что вы больше всего хотели почувствовать?
Комната словно стала тише, воздух застыл.
Я долго молчала. Потом выдохнула: — Чтобы меня выбрали, — голос дрогнул. — Хоть на одну ночь. Не бросили. Не ушли. Чтобы я была нужной.
Он медленно кивнул, принимая ответ, просто присутствуя.
— Это очень важное место, — сказал он. — И мы обязательно к нему вернёмся. Но не сегодня.
Я посмотрела на него растерянно, глаза жгло.
— Почему?
— Потому что сегодня вы уже сделали достаточно, — мягко ответил он. — Вы не убежали. Вы остались с этим чувством. Это и есть работа.
Он закрыл блокнот — страницы шуршнули тихо.
— На сегодня я предложу вам одну простую вещь. До следующей встречи — наблюдайте за моментами, когда появляется пустота. Не пытайтесь её заполнить. Просто отмечайте: где вы, с кем вы, что происходит вокруг.
Он посмотрел прямо на меня, взгляд спокойный, поддерживающий.
— И если станет слишком тяжело — вы знаете, что делать.
— Написать вам? — спросила я, голос слабый.
— Нет, — спокойно ответил он. — Использовать «океан». Найти что-то, что возвращает вас в тело. Душ. Прогулка. Дыхание. Мы учимся опираться не на людей, а на себя.
Я кивнула. В груди всё ещё было тяжело, но камень будто стал… меньше, давление ослабло, дыхание стало ровнее.
— На сегодня всё, — сказал он. — Вы справились.
Я встала, всё ещё немного дрожа, ноги слегка онемели от сидения.
— Спасибо, — тихо произнесла я, голос эхом отозвался в кабинете.
Он открыл дверь, но прежде чем я вышла, добавил, голос ровный, но с ноткой тепла: — И, Лэйн… то, что с вами происходит — не делает вас слабой. Это делает вас живой.
Я вышла в коридор с этим эхом внутри, воздух прохладный, с лёгким сквозняком, а слова Скотта отдавались в голове, как тихий шёпот надежды.
В этот раз мне было намного легче — слёзы текли не от чего-то больного, а даже наоборот, от осознания, что всё ещё есть возможность что-то да вернуть, внутри вспыхнула слабая искра надежды, теплая и дрожащая, как пламя свечи в темноте, но под ней тлела глубокая усталость, как будто каждый шаг вперёд требовал сил, которых почти не осталось. Меня обдувал холодный ветер — пронизывающий, с солёным привкусом океана, шевелящий волосы и холодя кожу щёк, — я шла до дома пешком, давая собраться немного мыслями, шаги эхом отдавались по тротуару, а в голове кружились обрывки сеанса, углубляя мою внутреннюю борьбу: облегчение от признания боли смешивалось с страхом, что изменения потребуют ещё больше сил, и одиночество жгло изнутри, как незаживающая рана.
Зайдя домой, было тихо — воздух застыл, с лёгким ароматом вчерашнего чая, прошло некое волнение по телу, мурашки пробежали по спине; не раздеваясь, я прошла до комнаты Эмили, но там оказалось пусто — тишина оглушила, сердце заколотилось в груди, отдаваясь пульсацией в висках.
«Не паникуй» — утешала себя мысленно, но паника уже сжимала горло комом.
Я, стуча каблуками по паркету — цокот эхом разнёсся по коридору, — заглянула в свою комнату и выдохнула, воздух вышел с дрожью. Эмили укуталась моим халатом — шёлк мягкий и тёплый на вид, — свернутая в комочек, сопела тихо, дыхание ровное и успокаивающее.
— Моя девочка, — прошептала я, подходя к ней, голос дрогнул от нежности.
Сев на кровать — матрас прогнулся с лёгким скрипом, — я погладила её спинку, нежно и очень аккуратно, чтобы не разбудить, кожа под ладонью тёплая, как бархат. Накрыла своим одеялом — ткань шуршнула, обволакивая теплом, — и вышла, чтобы сбросить всю одежду — пальто соскользнуло с плеч с тяжёлым шорохом. Зайдя на кухню, я открыла холодильник — холодный воздух обдал лицо, с лёгким гулом лампочки внутри, — чтобы что-то перекусить, достала салат — свежий, хрустящий на вид, с ароматом укропа, — и бутылку вина. Налив немного — жидкость плеснула с бульканьем, бокал холодный в руке, — я опёрлась об столешницу, гладкую и прохладную под локтями, глядя в одну точку, сбалтывая немного жидкость в бокале — вино колыхнулось, оставляя следы на стенках, с фруктовым ароматом.
— Надо начинать с малого, — вылила в раковину вино — жидкость стекла с плеском, оставив винный шлейф в воздухе, — поставила туда же бокал с тихим звоном.
Заварив себе крепкий ягодный чай — вода закипела с бульканьем, пар поднялся горячим, с ароматом малины и смородины, обжигающим ноздри, — я поужинала и пошла в свою комнату. Легла под бок дочери — простыни прохладные под спиной, её тело тёплое рядом, дыхание лёгкое на коже, — обняла её и уснула, чувствуя, как усталость накрывает волной, но с лёгкой надеждой внутри.
 Июнь, 7,6 лет назад. 
Прошёл месяц, как я родила. На тот момент я была самой счастливой — держа этот маленький комочек любви, тёплый и мягкий в руках, с лёгким ароматом младенческой кожи и молока, который обволакивал, как облако, — мне не хотелось её ни с кем делить, мои эмоции переполняли меня, как волна, готовая захлестнуть, углубляя состояние: радость материнства смешивалась с уязвимостью, каждый взгляд на дочь вызывал слёзы счастья, но и страх — что если я не справлюсь? С первых дней, как я увидела Эмили, во мне что-то поменялось — я была готова за неё просто жизнь отдать, сердце замирало от её крошечного дыхания, лёгкого и ровного, как шёпот. Её глаза были Дэвида — голубые, пронизывающие, как будто на меня всегда смотрит он только через лицо маленького младенца, в моментах сердце замирало, а её смуглая кожа говорила о смеси, гладкая и нежная под пальцами. С радостью стать мамой пришло и новые изменения в моральном состоянии — даря любовь дочери, но срываясь на Дэвида, голос повышался, эхом отзываясь в комнате, а внутри жгло от вины. Мне казалось, что пришёл период, когда мы друг друга не понимали от слова совсем — его становилось меньше дома, а наши разговоры становились ещё короче на пару фраз, слова падали, как капли дождя, холодные и редкие. Я начинала себе крутить в голове, что тут что-то не чисто — мысли кружились вихрем, не давая уснуть, подушка становилась влажной от пота, — при попытках поговорить, он говорил, что всё нормально, но мои инстинкты говорили об обратном, интуиция жгла внутри, как сигнал тревоги.