Виновница судьбы

— Я в шоке, — подруга сидела с большими глазами и открытым ртом, мне казалось, она даже забыла, как разговаривать, дыхание замерло. — Дорогая, да ты в полной жопе, — я убрала от неё взгляд, чувствуя жар в щеках.
Она по-сестрински меня отчитывала — голос строгий, но заботливый, руки жестикулировали, воздух рассекая с лёгким свистом, — что я такая безрассудная, что если бы он мог меня убить или похитить, но потом Стелла встала и обняла меня, так крепко — её руки тёплые, обволакивающие, успокаивающий, — мои слёзы накапали на её красивое красное платье, ткань впитывала их, оставляя мокрые пятна, и я всхлипывала, тело дрожало от рыданий.
  
— Надо что-то менять, нельзя так больше, ты меня слышишь? — она шептала мне, дыхание тёплое на ухе, а я только кивала, мои плачи дрожали, слёзы жгли щёки. — Пулей чтобы шла к психологу, я не хочу потом увидеть тебя в петле или с перерезанными руками в ванне, — я отстранилась от неё, слова ударили, как пощёчина, внутри всё сжалось.
— У меня дочь, я бы до такого не дошла... — в горле стоял ком, голос сорвался, слёзы снова хлынули.
— Знаешь, мне кажется, тебя бы это не остановило, раз ты пошла спать с тем, кого даже не знаешь, — я опустила виновато глаза, чувствуя, как пол уходит из-под ног, и она снова обняла, её тепло проникло в мою холодную душу.
На телефон пришло сообщение — экран загорелся с тихим вибрацией, текст мигал, — что Эмили направляется домой; мы немного еще поговорили с подругой на отвлечённые темы, и потом она завезла меня домой, машина урчала мягко, салон пропитан её парфюмом.
— Жду от тебя новостей, — сказала она это с заботой, голос мягкий, обволакивающий, я кивнула и захлопнула дверь в машине — металл хлопнул глухо, она уехала в даль, фары мелькнули в темноте.
Январь дал о себе знать — холодный ветер обрушился, пронизывая до костей, с лёгким свистом в ушах, я продрогла, это дало мне скорость добежать до дома, ноги стучали по асфальту, сердце колотилось от холода и внутренней пустоты.
Приводя снова квартиру в порядок — разогрев ужин, что оставался ещё в холодильнике — микроволновка гудела тихо, аромат еды разливался тёплым паром, — я ждала дочку. Дверь отворилась с лёгким скрипом петель, и я побежала в коридор, моя крошка мне улыбнулась и подбежала ко мне — её шаги шуршали по паркету. Её запах волос, ванильный, дал мне тепло, обволакивающее, как объятие, я очень соскучилась по ней, внутри вспыхнула искра радости.
— Как ты тут без меня? — снимая с себя куртку, ткань зашуршала.
Я только усмехнулась: — Очень грустила без тебя, — я скорчила рожицу грусти, губы растянулись.
— Не верю, тебе было хорошо, — она улыбнулась во весь свой рот, зубки блеснули.
— Не правда, это провокации, — я начала её щекотать и целовать — кожа щёчек мягкая, тёплая, с лёгким ароматом улицы. — Как отдохнула? — отстранилась от дочки.
— Всё хорошо, — она взяла свой портфель и потащила в комнату, ремешок скрипнул по плечу.
Но я чувствовала, что-то не то — от этого вопроса она немного погрустнела, глазки потухли, плечики опустились; не стала её расспрашивать, обычно она сама со мной делится, что её беспокоит, дала время, но внутри меня кольнуло беспокойство, углубляя мою собственную тоску, как будто её грусть эхом отражалась в моей душе, напоминая о моих неудачах как матери.
Мы поужинали — вилки звякали по тарелкам, аромат еды тёплый, — и легли на диван, чтобы посмотреть мультик, выбор пал на «Зверополис» — экран мерцал яркими цветами, музыка игривая, с лёгким басом. Я сидела ровно, а Эмили лежала у меня на ногах — трогая её мягкие каштановые волосы, улыбалась от того, какие они красивые и кудрявые — прядки скользили между пальцами, как шёлк. Мне было не так интересно смотреть мультик — звуки диалогов сливались в фон, — как разглядывать её: как она быстро растёт, от этих мыслей я поняла, что немного отошла от внутренних ощущений, но внутри всё равно ныло, как незаживающая рана, углубляя одиночество — каждый миг с ней был радостью, но напоминал о том, чего нет, о семье, которой не стало.
— Мам, а ты ещё любишь папу? — вопрос стал как кость в горле, застрял, заставив дыхание сбиться. Я растерялась и даже не знала, как себя вести — сердце пропустило удар, ладони вспотели.
— Почему спросила? — смотрела на неё сверху вниз, но её глазки уставились в экран, ресницы дрожали.
— Если ты его ещё любишь, то не буду говорить, — я нахмурилась, внутри всё сжалось от предчувствия.
— Эмили, ты о чём? — мои руки застыли в её волосах, пальцы онемели, чувствуя мягкие прядки, как шёлк под ладонью.
Она повернулась к моему лицу, взгляд её показывал разочарование и угасшую надежду — глазки потухли, губки поджаты: — Мы были с папой не одни, — прошептала она, голос дрожащий, как лист на ветру, — С нами была ещё одна девушка, которая называла его «Киса», она так ещё по-детски со мной общалась, как будто мне пять лет, сюсюкаясь, — от этих слов у меня вспыхнул огонь негодования, маска для Эмили треснула окончательно, слеза потекла горячая по щеке, я поспешно вытерла её, чувствуя солоноватый вкус на пальцах.
— Она тебя не обижала? — спросила я строго, с ноткой волнения, голос дрогнул, а внутри всё сжалось, как в тисках, сердце колотилось глухо, отдаваясь в ушах.
— Нет, она просто сама по себе раздражительная и сильно липучая, — я начала злиться на Дэвида, что он мне об этом не сказал, что вообще это делается как-то нейтрально, но и повисла боль — острая, раздирающая, как нож в груди, что все же ничего больше не случится и на этом все закончится: внутри меня бушевала смесь ярости и отчаяния, как будто последняя искра надежды угасла, оставив холодную пустоту, которая жгла изнутри, напоминая о всех потерянных шансах, о том, как моя любовь к нему превратилась в тюрьму, где каждый удар сердца — напоминание о неудаче, и слёзы подступили, жгучие, как кислота.
— Прости нас, — я опустила голову, волосы упали на лицо, щекоча кожу, — Что строили иллюзии для тебя, что возможно где-то ты питала надежды, — она встала и взяла меня за лицо, ладошки тёплые, мягкие.
— Мам, я же тоже уже не маленькая и я слышала ваш разговор, когда мы приехали от бабушки, — она отвернулась в телевизор, а я раскрыла широко глаза, зрачки расширились от шока.
— Тигрёнок, — с её щёчки скатилась слеза, горячая и блестящая, и это было самое ужасное, когда твой ребёнок разбился об реальность — все из-за глупых взрослых, внутри меня разорвалось, боль хлынула, как поток, слёзы жгли глаза, а тело задрожало от вины и беспомощности.
— Я всё равно люблю вас, по какую сторону вы бы не жили, — она крепко обняла меня — ручки сжали шею, тепло тела проникло сквозь одежду, — и я вместе с ней пустила слёзы, обнимая её в ответ, чувствуя, как они текут по щекам, горячие, а тело дрожит от рыданий.
Всю ночь мне было тяжело заснуть от этой информации — тело бросало то в жар, когда воспоминания о словах Эмили жгли внутри, как раскалённый уголь, то в холод, когда волны отчаяния обдавали кожу мурашками, а простыни становились влажными от слёз. Углубляя состояние: внутри меня бушевала буря — смесь ревности, как укол в сердце, и глубокой усталости, которая разъедала душу, заставляя задаваться вопросом, сколько ещё я выдержу эту маску нормальности, прежде чем окончательно сломаюсь, чувствуя себя пустой.
Но на утро, с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь шторы и греющими щёку слабым теплом, я отправляла уже письмо мистеру Скотту: «Здравствуйте, я готова усиленно продолжать работу над собой, жду встречи» — письмо было отправлено с тихим кликом мыши, экран ноутбука мигнул подтверждением.
  
У меня не оставалось сил больше держать улыбку — губы дрожали от усилий, а внутри всё ныло, как после долгого бега, — а менять себя всё же хотелось, хотелось бы почувствовать снова вкус жизни и счастья, любви — той, что когда-то грела изнутри, как тёплый чай в холодный день, но теперь казалась далёкой мечтой, углубляя мою тоску, как будто каждый день добавлял слой льда вокруг сердца.