Элвис Пресли. Последний поезд в Мемфис

В понедельник диагноз еще не прояснился, но доктор Кларк понял, что болезнь опасная. Он позвонил Элвису, у которого как раз начинался шестинедельный курс специальной подготовки. Получить увольнительную удалось не сразу, и Элвис ежечасно справлялся о здоровье матери по телефону. В конце концов он заявил: «Если меня не отпустят завтра к утру, после обеда я все равно буду с ней». Доктор ответил ему: «Не вздумай убегать в самоволку, Элвис. На тебя равняется вся молодежь планеты, так что не надо. Если уж на то пошло, назови мне имя твоего полковника, и я тебя вытащу. Я знаком с председателем комиссии по делам военнослужащих и могу позвонить ему». Он сказал, как зовут полковника, и я позвонил. Полковник заявил мне: «Вот что, док, будь это не Элвис Пресли, а кто–то другой, мы бы отпустили его, но я боюсь, что солдаты обвинят нас в потворстве любимчикам». В ответ я сказал лишь (вот мои точные слова): «Послушайте, полковник, мне тут ежедневно приходится отчитываться перед газетчиками всего мира. И если они напишут, что вы отнеслись к Элвису благосклоннее, чем к другим, и отпустили его, я буду поддерживать вас до самого конца. Но если вы его не отпустите, полковник, я пойду к тем же газетчикам и изничтожу вас». Так я ему и сказал. Я и сам пять с половиной лет оттрубил в армии, во время Второй мировой заведовал кардиохирургией в госпитале Уолтера Рида и умею обращаться с полковниками. Спустя несколько часов Элвис был со мной. Полковнику нетрудно было представить себе, какие надписи появятся на стенах».
Вечером 12 августа, во вторник, Элвис и Ламар прилетели из Далласа, и Элвис отправился прямо в больницу. «Сынок! Сынок!» — воскликнула Глэдис, которая прежде уже выказывала беспокойство по поводу его предстоящего прилета. Элвис провел в палате матери около часа и убедился, что Глэдис чувствует себя лучше, чем он думал. Ее состояние по–прежнему остается очень серьезным, сообщил ему доктор Кларк, но приезд Элвиса оказал самое благотворное воздействие. Элвис оставил в больнице отца, который спал на раскладушке возле койки Глэдис. Розовый «Кадиллак» стоял перед зданием, и его было видно из окна палаты. «Как–то утром я заглянул к Глэдис, — вспоминает доктор Кларк, — и она сказала: «Взгляните на этот розовый «кэдди» на стоянке. Как вам нравится этот подарок Элвиса? Это специально по моей просьбе». Я думаю, она гордилась своим поступком, облегчающим жизнь медсестрам больницы Святого Иосифа».
На другой день, рано поутру, Элвис вернулся в больницу и провел с матерью несколько часов. Под вечер пришел опять, с ватагой друзей, которые ждали в коридоре, пока он общался с Глэдис. Она пребывала в гораздо лучшем расположении духа, чем накануне, и охотно болтала на самые разные темы. Он просидел с матерью почти до полуночи и обещал вернуться назавтра ни свет ни заря, чтобы увезти домой часть цветов.
В половине третьего пополуночи в «Грейсленде» зазвонил телефон. «Я понял, что случилось, прежде чем снял трубку», — вспоминал Элвис. Вернон проснулся, когда его жена начала задыхаться. Приподняв ей голову, он позвал врача, но Глэдис скончалась раньше, чем подоспела помощь. Элвис примчался в больницу за считанные минуты и вместе с отцом опустился на колени у кровати. Спустя несколько минут приехали Ламар с матерью Вернона, Минни. «Выйдя из лифта, мы сразу услышали плач Элвиса и Вернона, — рассказывал Ламар. — Никогда прежде я не слыхал ничего подобного. Это было похоже на долгий истошный вопль. Я зашагал по коридору, Элвис увидел меня, схватил за руки и сказал: «Мамочки больше нет».
Все остались в больнице дожидаться катафалка. Элвис был безутешен; он то и дело дотрагивался до тела матери, и в конце концов врачам пришлось попросить его не делать этого. Элвис позвонил из больницы сержанту Норвуду на базу и Аните, которая была в Нью–Йорке и выступала в шоу Энди Уильямса. Было полшестого утра, и к телефону подошла мать Аниты. По словам самой Аниты, Элвис едва мог говорить. Она обещала выехать к нему после вечернего представления.
Приехав утром к дому, репортеры увидели на крыльце Элвиса и его отца. Оба были убиты горем. Обнявшись и не обращая внимания на окружающих, они рыдали в голос. На Элвисе была белая тисненая рубаха с закатанными рукавами, брюки цвета хаки и белые туфли с расстегнутыми пряжками. Без малейшей неловкости и стыда он признался репортерам, что смерть матери разбила ему сердце. «По его щекам катились слезы, — писал репортер Press–Scimitar. — Он плакал во время интервью. «Она была смыслом нашей жизни, — рыдал Элвис. — Самой лучшей из моих девчонок. — Окинув взглядом дорожку перед домом, он добавил: — Когда маме нездоровилось, мы с ней прохаживались по этой дорожке, пока не полегчает. Теперь все кончено».
 
У ворот собрались сотни поклонников, которые во все глаза смотрели, как в дом вносят тело. Это было вскоре после полудня. Элвис заявил, что хочет проводить мать в последний путь из дома в согласии с обычаями, и, так как Глэдис всегда любила его поклонников, он хотел дать им возможность взглянуть на нее. Но Полковник настоял на своем, объясняя это соображениями безопасности, и в «Грейсленде» с покойной прощались только родные и близкие. Серебряный гроб был выставлен в музыкальной комнате. На Глэдис было голубое платье, в котором сестра, Лиллиан, никогда не видела ее при жизни, и Элвис снова едва не разрыдался, вспоминая, какой простой и равнодушной к богатству и славе женщиной была его мать. «Мама любила красивые вещи, но не носила их», — с горечью сказал он.
С побережья уже летел Ник Адамс, из Флориды ехал Клифф Гливз, а из Луисвилла добирался автобусом Джесси, отец Вернона. Когда приехал доктор Кларк («Они потребовали, чтобы я был с ними в доме»), его взору открылось леденящее кровь зрелище. «Они пребывали в глубочайшей скорби. Отец и сын бродили по коридору, обнявшись, подходили к парадной двери, и я помню, как отец сказал: «Элвис, взгляни на кур. Мама никогда больше не покормит их». — «Да, папа, мама никогда больше не покормит их». Это была просто жалкая скорбь».
Плач делался все громче, и это продолжалось целый день. Кто–то из родственников Элвиса по случаю печального события выпивал на кухне. Так как доктор Кларк видел это, Полковник не занимался приведением их в чувство. Приехал Алан Фортас и подошел к Элвису. «Элвис был совершенно ошеломлен. Его голос звучал тихо и сдавленно: «Моей крошки больше нет, Алан. Она умерла!» — «Я знаю, Элвис, — ответил я. — Мне очень жаль. Она была хорошей женщиной». Потом он повел меня к покойной… Он только изредка вставал, чтобы приветствовать входящих, а все остальное время сидел подле матери. Они напоминали хозяев маленькой вечеринки. Это было жалкое зрелище». Джуниор встретил Эдди Фэдэла в аэропорту, и Элвис подвел его к гробу. «Посмотри на мою маму, — сказал он. — Взгляни на ее руки. Господи, эти руки лелеяли и растили меня». Он все время прикасался к ней и не мог владеть собой, заметила Лиллиан, сестра Глэдис. Он обнимал, целовал, баюкал мать, шептал ей ласковые слова, умолял ее вернуться. «Они не могли остановить его и наконец, испугавшись за Элвиса, прикрыли гроб стеклом». Пришли телеграммы от Дина Мартина, Марлона Брандо, Рики Нельсона, Сэмми Дэвиса–младшего, Теннесси Эрни Форда, а также от действующего губернатора Теннесси — Фрэнка Клемента и Бьюфорда Эллингтона, который вскоре сменил его. Вечером приехали Сэм и Дьюи Филлипсы. Дьюи совсем расклеился. Месяцем ранее его уволили из WHBQ, и под влиянием алкоголя, пилюль и распутства его поведение становилось все более сумасбродным. Но они с Сэмом остались на всю ночь и, как могли, попытались утешить Элвиса, который не отходил от гроба матери. «Спустя какое–то время, — вспоминает Сэм, — я уговорил его пойти на кухню. Мы сели, и я просто слушал его. Он знал, что я не стану молоть всякую чушь и пытаться помочь неискренними утешениями… Элвис говорил только о теле, о том, что не хотел отдавать его кому–то еще. Наконец мне удалось увести Элвиса от гроба, и мы присели у бассейна. Я никогда не забуду увядших листьев, которые лежали там. Я все–таки сумел уговорить его отпустить мать. Я знал, какие струны его души тронуть и как это сделать».