Реставратор (СИ)

— До завтра, мастер, — отозвался он, и в голосе читались уважение и удовлетворенность тем, что я проявил интерес к состоянию своего сотрудника.
Я завершил вызов и положил телефон на стол. Откинулся на спинку кресла и улыбнулся, довольный тем, что удалось договориться. Про то, что комнату в итоге освобождают для Насти под полноценный кабинет, я пока умолчал. Возможно, это будет для него поводом ещё поворчать, но у меня уже зрела мысль, как сделать так, чтобы никто не ушел обделенным.
  
Я отправил файл на печать, встал с кресла, подошел к комоду и забрал из лотка принтера распечатанные листы. Проверил документы, собрал их в аккуратную стопку и положил на столик. Сверху приклеил стикер с номером секретаря Мясоедова и заметку о том, кому и когда это нужно отправить на согласование.
Чтобы не терять деловой настрой, решил заодно заняться документами, которые передал мне Николай. Вынул из папки и разложил на столе распечатки звонков, фотографии, отчёты с места смерти антиквара, краткие показания свидетелей. Сел в кресло и задумчиво посмотрел на разложенные документы. В голове мелькнула запоздалая мысль, что стоило заняться этим всё это ещё до звонка Мясоедову. Возможно, зная некоторые факты, я смог бы вести разговор как-то иначе. С другой стороны, беседа и так вышла более натянутой. И если бы я даже зацепился за какие-то детали, это вряд ли бы что-то изменило. Вряд ли Мясоедов стал говорить по душам с малознакомым человеком по телефону. Надавить на него, мне было нечем, а усугублять напряжение первого общения, не хотелось. Тогда бы он совсем закрылся. А так я просто приступил к делу с дотошностью профессионала, а не ищейки.
Снова пробежался взглядом по таблице звонков: в одной графе — номера, рядом стояли пометки и с именами. Фамилия Мясоедова была аккуратно обведена кружками. Столбец звонков покойного с датами и временем недвусмысленно намекал, что уверенная настойчивость Одинцова была непростой. За этим крылся какой-то интерес. Он явно чего-то хотел. Но чего?
Я тяжело вздохнул. Жаль, что считать с распечаток эмоциональный след звонившего, никак не получится. К сожалению, или же, к счастью, я не одаренный интуит и не прозорливый старец.
Отложил лист с распечаткой звонков, взялся за показания свидетелей. Сухие строки протокола, между которыми угадывался день покойного.
Водитель описывал утро Одинцова кратко: выехали рано, в какой-то частный музей на окраине столицы. Название в протоколе значилось, но мне оно ни о чём не говорило. По словам водителя, туда Одинцов зашёл в обычном настроении, разговаривал по телефону, что-то сверял в ежедневнике. А вот вернулся в авто он уже другим. Раздраженным. И всю обратную дорогу только ругался себе под нос, но слов водитель разобрать не смог. Хотя по интонации водитель понимал, что ничего хорошего Одинцов людям из музея в этот день не пожелал.
Работающая на Одинцова экономка смогла поведать мне чуть больше. Утро было обычным: за завтраком хозяин сделал пару замечаний по дому, проверил поступившую корреспонденцию, затем уехал на встречу. Судя по времени, в тот самый музей. Вернулся он мрачным, почти не притронулся к обеду. Заперся в своем кабинете и велел никого к нему не подпускать. Даже чай принести позже. Экономка пару раз подходила к двери, слышала, как он ходит по помещению, перелистывает бумаги, тяжело вздыхает. Упомянула и звонки: «кому-то всё названивал, но поговорить так и не смог».
Соседка из квартиры снизу жаловалась по-своему. Её интересовали не музеи, а то, как «этот антиквар с трудным характером, да примет Творец ее душу», топал. Говорила, что он абсолютно всегда ходил тяжелой поступью, но в тот день делал это особенно шумно. Будто специально вбивал пятками в пол свою злость. Перед самой смертью, по её словам, от его топота у неё в шкафу посуда звенела. А потом утих. Она решила, что успокоился, а он… «упокоился».
Я вернул копии протоколов в папку, взялся за фотографии рабочего стола Одинцова. На первом снимке была старинная лампа с тканым абажуром, позолоченная на вид подставка под перьевую ручку, ещё одна, в форме небольшой вазы с китайским узором, уже под обычные канцелярские принадлежности. На столе царил легкий беспорядок, свойственный всем творческим людям.
На следующем снимке крупным планом были видны разбросанные листы: опись новой коллекции, накладные, какие-то пометки на полях, эскизы, сделанные от руки карандашом.
Я нахмурился и попытался бегло оценить опись предметов новой коллекции. Информации было много, строки сливались: описания предметов, даты создания, реставрации, цены…
Отложил фото и потер ладонями виски, отгоняя внезапный приступ боли. Слишком много информации. Голова начала чуть плыть, словно мозг вежливо намекал, что на сегодня хватит.
«Пора заканчивать работу, — подумал я. — Поужинать, улечься с книжкой. Или попросить в графиню почитать мне этот раз. И лечь спать, пока всё это не смешалось в кашу окончательно».
Собрал распечатки в стопку, слегка выровнял край. Один лист выскользнул и мягко спланировал на пол. Машинально наклонился, поднял его, положил сверху… и уже было встал из-за стола, чтобы выйти в кухню, но замер.
Снова опустился на диван, взгляд упал на распечатку с фото из кабинета Одинцова. На ней был тот же рабочий стол, только с другого ракурса. Рядом с описью новой коллекции было фото, на котором была… шкатулка. Которая в этот момент стояла у меня в подвале-мастерской, ожидающая реставрации…
  
Глава 24
 
Реставратор
 
Это открытие настолько меня поразило, что я некоторое время просто сидел на диване в гостиной, растерянно переводя взгляд с фото на распечатки звонков. Голова уже гудела от информации, в глаза будто насыпали песка от чтения мелких шрифтов и рассматривания мелких деталей. Организм тонко намекнул, что расследования, тайны и старинные предметы, это, конечно, прекрасно, но без ужина далеко не уедешь. Мозгу была нужна подпитка.
Я отправился на кухню, по пути стараясь не засматриваться на тёмный проём в подвал, чтобы не вернуться к изучению шкатулки. Вошел на кухню, открыл холодильник, который встретил меня привычным набором: колбаса, сыр, яйца, немного овощей. Ничего изысканного, но простенький ужин из этого приготовить было можно. Не самый лучший вариант, но я иногда устраивал себе такие эксперименты.
Я вынул колбасу, нарезал ее тонкими ломтиками, быстро покрошил помидор, пару кусочков болгарского перца, взбил яйца с щепоткой соли в миске. Закинул овощи, слегка обжарил, а затем залил это все яичной смесью, накрыл крышкой. Поставил греться чайник, закинул в тостер пару ломтиков хлеба. И принялся ждать, пока омлет не приготовится, параллельно думая о шкатулке.
Одинцов перед смертью сидел за столом, перед ним была опись коллекции, накладные… и фото вещицы, которую он когда-то продал Мясоедову. Он звонил ресторатору в день смерти и за несколько дней до. Либо он хотел выкупить её обратно, либо собирался срочно что-то объяснить или, наоборот, разузнать. Предупредить? Исправить…
Я вздохнул и потер виски. Мысли путались. Снял крышку, коснулся омлета лопаткой. Запах поджаренной колбасы стал еще более манящим. Кусочки поджаренного хлеба выстрелили из тостера с тихим щелчком, я машинально накрыл их ломтиком масла, чтобы оно впиталось, пока хлеб не остыл.
Достал терку, натер сыр. Засыпал им омлет и опять накрыл крышкой.
Если Одинцов перед смертью вспомнил именно о шкатулке, значит, это не просто красивый предмет из длинного списка. А вот дальше варианты напрашивались один другого хуже. Например, покойный антиквар мог понять, что вместе с проданным предметом, Мясоедову уйдёт нечто, о чём тот не знает. Например, след проклятья. Дочь Мясоедова могла быть одержима демоном из шкатулки. Одинцов дозвонился до Мясоедова, упомянул нечто такое, а ресторатор разозлился, решил отомстить нерадивому антиквару. Вот и мотив.
  
Или все куда прозаичнее… Одинцов продешевил и хотел выкупить ее, прибегая к своим типичным уловкам: манипуляциям, угрозам, шантажу. А Мясоедов оказался не тем человеком, с которым такие методы могут пройти. Он решил прищучить старого антиквара и… перестарался.