Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

— Князь Мещерин позаботится, чтобы я никогда не вернулась к преподаванию. Здесь вы можете быть спокойны.
В глазах Ростопчина зажегся опасный огонек. Точно так же вновь он не воспринял шутку. Он убрал ладонь с моего подбородка и подался назад, но полностью не отстранился, и это согрело мне душу.
— Это вряд ли, — сказал он жестко.
Я вдруг поняла, что никогда прежде не слышала в его голосе этого металлического скрежета. Даже когда мы обменивались колкостями в стенах Университета, когда я старательно выводила его на эмоции, когда мы спорили — он все равно говорил... вежливо. Уважительно.
  
Теперь я могла сравнить.
И здесь, к своему стыду, я вспомнила об изначальной цели визита. И смутилась. Потому что с самой первой минуты все пошло не по плану, и дело уступило место каким-то глупостям: поцелуям, трепетным бабочкам в животе.
Я вздохнула и понурила голову. Ну вот, стоило только подумать и вновь захотелось коснуться твердых, прохладных губ Тайного советника.
— Давайте присядем, — подавив этот неуместный порыв на корню, предложила теперь уже я.
Вскинув бровь, Ростопчин взглянул на меня с недоверием, но поспешно кивнул, и мы разместились в креслах напротив друг друга. Чай, к слову, давно остыл.
— Ко мне приходили родители Зинаиды, — без обиняков сказала я. — Как я поняла, они живут в соседней губернии, с дочерью виделись редко. В Петербург прибыли по случаю печальных событий... Они извинялись за дочь. Сказали, что до сих пор не могут ее похоронить — им не позволяют.
Лицо Ростопчина, который слушал меня очень внимательно, мгновенно сделалось непроницаемым.
— Она покушалась на Великого князя, — бесстрастным голосом напомнил он. — Ведется следствие. Разыскивают одновременно и тех, кто убил ее, и тех, кто участвовал в подготовке так называемой акции, — он скривился.
— Князь Мещерин и Зинаида были знакомы, — выпалила я на одном выдохе и щелкнула суставами пальцев, разволновавшись.
— Кто вам об этом рассказал?
Я изумилась тому, что Ростопчин не выглядел удивленным! Наоборот, его лицо приобрело спокойное, удовлетворенное выражение, как у человека, который долго корпел над нерешаемой задачкой и, наконец, отыскал ответ.
— Родители Зинаиды. Несколько дней назад. Вы что же, совсем не удивлены? — не удержалась я от вопроса.
Александр Николаевич рассмеялся мягким, негромким смехом.
— Это ведь Мещерин запрашивал сведения в отношении вас, Ольга Павловна, — но, когда заговорил, в голосе не осталось и следа от веселья. — Он же сделал так, что ваших слушательниц допустили до лекции Великого князя.
Ростопчин замолчал и помассировал глаза указательным и большим пальцами.
— Когда вас навестили родители мадемуазель Ильиной?
— Два... три дня назад. Я рассказала об их визите только князьям Хованским.
— Вы покидали после этого особняк?
— Нет, до сегодняшнего утра. Сперва я навестила Мишу, затем направилась сюда. Видите ли, не так много поводов осталось мне, чтобы выходить из дома.
— Это к лучшему.
Оттолкнувшись ладонями о подлокотники, Ростопчин резко встал и сделал несколько широких шагов, прежде чем остановился и строго на меня посмотрел.
— Вот что. Нынче же сопровожу вас в особняк Хованских. Я думал, время еще есть, но, кажется, оно давно вышло.
— Перестаньте говорить загадками! — я чуть повысила голос. — Как вы узнали, что князь запрашивал обо мне сведения? Зачем ездили в городок N? Только ради этого?
— Когда знаешь, где смотреть, отыскать несложно, — он пожал плечами. — Все запросы, пусть и без подписи, проходят через канцелярию. Бюрократия. Им должен присваиваться номер. На самом документе он не стоял, но был поставлен на конверте, в котором пришел запрос — то ли по оплошности, то ли по забывчивости. У каждого отдела есть свои цифры и буквы, — монотонным голосом перечислял Ростопчин. — Когда в городке N мне показали конверт, сопоставить одно с другим было несложно. Я сразу же телеграфировал Василию Васильевичу, а нынче утром получил депешу от него. Все сошлось. Вами интересовался князь Мещерин.
— В этом нет ничего удивительного, — я сама не заметила, как подхватила нить его рассуждений. — Князь скажет, что возглавлял комиссию, которая проверяла мои навыки. Естественно, что он интересовался и моим прошлым.
— Если смотреть на все по отдельности, то удивляться и впрямь нечему, — невозмутимо возразил Ростопчин. — Но коли сложить кусочки мозаики вместе...
Он вдруг осекся — вероятно, заметил мой горящий взгляд. И свирепо мотнул головой.
— Довольно, Ольга Павловна. Вы должны пообещать, что станете держаться от этого в стороне. Вскоре все закончится.
— На какой должности вы на самом деле состоите, Александр Николаевич? — вопрос сорвался невольно, на самом деле я хотела узнать совсем иное.
Но сейчас в голове словно что-то щёлкнуло. Как сказал Ростопчин, сошли разрозненные кусочки мозаики.
Он как-то кривовато, понимающе фыркнул. И ответил, сохранив на лице невозмутимое выражение.
— Мой статский чин вам прекрасно известен, Ольга Павловна.
Отвечать честно он мне явно не собирался.
— А теперь идемте, не будем медлить. Лучше вам не покидать дом Хованских до особого распоряжения.
— Погодите, а Миша? Он ведь в гимназии, и многим известно, что мальчик мне дорог.
— Я распоряжусь, мы приставим жандарма, — коротко обрубил он мои возражения.
Нетерпеливо стоя возле дверей, Ростопчин переступал с ноги на ногу. Внезапная перемена в нем и резкое окончание разговора выбили меня из колеи. Я думала, у нас будет больше времени. Я о многом его не спросила. И сама столько еще не рассказала! И дурацкая недосказанность по-прежнему висела между нами, разъедая душу.
Решительно прикусив губу, я поднялась и подошла к нему, предусмотрительно остановившись в паре шагов.
— Мы недоговорили, — сказала, с вызовом взглянув ему в глаза. — И я не дала ответ на вопрос о моем преподавании в будущем. Что, если меня действительно не слишком заботит репутация?
— Она заботит меня, — отрезал он. — И, конечно же, заботит и вас, но сейчас вы лукавите, потому что...
— Заботит вас, но не в той степени, чтобы рассказать обо мне некрасивую правду? — я вздернула бровь и вернула ему колкий взгляд. Вы же все теперь знаете, я говорила с князем Барщевским. Он сказал, что признался, по сути, в подлоге. А еще до того... вы никому ничего не рассказали, исключили себя из комиссии... — я покачала головой, чувствуя одновременно и горечь, и восхищение, и раздражение.
— И потому не нужно прикрываться репутацией. Не передо мной.
— Вы очень близки к грани, — низким, тягучим голосом предупредил Александр Николаевич
— Считайте, я уже перешагнула ее, — я еще выше задрала подбородок, и тогда он усмехнулся.
Но, прежде чем губы дрогнули от обиды, Ростопчин сжал мою ладонь в своих руках.
— Я не хочу, чтобы вы меня возненавидели, — проникновенно произнес он. — И я никогда не соглашусь на что-то, что ляжет потом на вас тенью позора.
— Но ведь можно что-то придумать? Можно же? — с отчаянием прошептала я, наслаждаясь теплом его рук и тем, как большой палец скользил по тыльной стороне ладони. — Уехать?
— Не предлагайте того, что не готовы сделать, — голос Ростопчина звучал одновременно строго и нежно.
— Но это же невозможно! Так жить! — вспылила я и попыталась вырвать руку, но он не позволил, удержав. — Варварские законы, варварские правила!
Захотелось топнуть ногой, словно ребенок, которому не отдали любимую куклу.
— А если поговорить с Елизаветой Михайловной? Попросить? — я уже забыла, как клялась никогда до этого не опускаться еще каких-то несколько дней назад.
  
И что не собиралась замуж — тоже.
Почему-то многое казалось таким глупым или неважным. Не уверена, что я хотела замуж, но точно знала, что хотела быть с этим человеком. И пока — в каком угодно формате.
Не слишком разумно, но как есть.
— Я говорил и просил, — резко произнес Ростопчин. — Почти умолял. Безрезультатно, лишь потешил немного маменьку.