Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

Я же, чувствуя, как сердце пыталось раздробить грудную клетку, сделала глубокий вдох.
— Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя обязанным. Вы сказали, что уже вверили мне свою судьбу, но я... я еще в прошлый раз должна была сказать, я благодарна вам за то, что вы никому не рассказали о нашей первой встрече, и... я хочу вас заверить, что не намерена никоим образом использовать это против вас. Вы хороший человек, и я не собираюсь мешать ни вашей карьере, ни жизни.
  
Я говорила поспешно и глотала слова, то и дело сбивалась с мысли, перескакивала с одного на другое, потому что в голове творился полнейший хаос.
Ростопчин молча слушал, не перебивая. Лицо его оставалось бесстрастным, но в уголках губ залегли жесткие складки, а пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, судорожно сжались.
Я оборвала речь, потому что не могла больше говорить. Воздуха не хватало, грудь сдавило. Ростопчин смотрел на меня несколько мгновений, будто взвешивал что-то. А потом, едва заметно вздохнув, медленно покачал головой.
— Ольга Павловна, вы правда думаете, что дело в долге? Думаете, я бы рисковал положением, именем, карьерой?.. — он резко поднялся, оттолкнул кресло, прошелся к противоположной стене и обернулся, словно не мог больше сдерживаться.
— Я люблю вас, — произнес тихо. — Вот почему.
Я застыла в кресле. В ушах стучало, будто сердце переселилось куда-то в голову.
Ростопчин нервно, резко провел рукой по волосам. Глаза потемнели, голос, предав его, сорвался и дрогнул.
— И я боролся с собой. Потому что это невозможно, Ольга Павловна. Вы — все, чего не должно было быть в моей жизни. Но вы в ней есть. И я уже ничего не могу с этим поделать.
Слова прозвучали просто, без пафоса, но ударили в самое сердце. Внутри что-то сжалось в тугой узел, дыхание сперло. А Ростопчин смотрел — открыто, упрямо, как будто больше ему нечего было терять.
Я сама виновата. Задержала его, вздумала объясняться, заговорила о долге и своей благодарности. И получила в ответ признание. Хотелось зажмуриться и спрятать лицо в ладонях, но это было бы трусостью и слабостью, а я не приемлю ни первого, ни второго.
Я люблю вас.
За эти слова хотелось цепляться как за соломинку. Хотелось обнять их и прижать к груди, чтобы согрели сердце. Но следом за ними шло и другое признание. О невозможности мне быть в жизни Ростопчина, о его напрасной борьбе с самим собой...
Что делать с этим — я не знала.
Плечо заныло, напомнив о себе. Я с трудом перевела дыхание, накатившая дрожь прошлась по рукам, затронула раненое место. Кажется, я чуть сжалась — не от боли, нет. Оттого, что чувств было слишком много, и все они распирали грудную клетку.
Ростопчин смотрел, не отводя взгляда. А я смотрела на него будто впервые.
И не могла вымолвить ни слова.
Но чем дольше я молчала, тем напряженнее становился Александр Николаевич.
— Я не прошу у вас взаимности, — вскинулся он гордо, не выдержав. — Нет нужды подбирать мягкие слова.
— Я ничего не подбирала, — отозвалась я мгновенно. — Просто пыталась понять... почему же вы считаете все это, — неопределенный жест, указав на него и на себя, — невозможным?..
Его губы дрогнули. Секунда — и на лице мелькнуло что-то похожее на надежду, но она погасла так же быстро, как появилась, и вернулось прежнее напряжение и мрачность.
— Тогда скажите мне одно, — произнес он и подался вперед. — Только одно. Кто вы?
— Я не могу.
Ростопчин осекся, склонил голову, провел ладонью по лицу, будто хотел стереть все — и выражение, и чувства, и саму неловкость момента.
— Почему? — спросил требовательно и даже жестко, с обидой, которую безуспешно пытался скрыть.
— Потому что я не знаю! — я повысила голос и в это восклицание вложила все то, что накопилось в душе за три года: страх быть разоблаченной, страх, что меня поймают и осудят, необходимость контролировать каждый свой шаг, каждое слово и бесконечно врать, врать, врать...
Наверное, откровенный разговор с Варварой что-то сдвинул в моей душе, затронул тектоническую плиту. Прежде я и сама была застегнута на все пуговицы, предельно точно понимала, где заканчивалась граница допустимой близости, но теперь эти линии были стерты, и в груди словно прорвалась плотина из сдерживаемых чувств, стремлений, желаний...
Хотелось душевных разговоров и откровений, хотелось разделить с кем-то тяготы и горести, хотелось, чтобы рядом был кто-то, кому я могла доверять.
— Что это значит?.. — вопрос Ростопчина вернул меня в реальность.
Он смотрел, прищурившись, но я не чувствовала ни его злости, ни раздражения. Только пристальный интерес.
— Потому что три года назад я очнулась на пороге лечебницы с пробитой головой, и я не помню, что предшествовало этому дню, — собравшись с силами, выпалила я одним духом.
И между нами повисла звенящая тишина. Прежде я не задумывалась о том, что молчание может быть таким острым, таким напряженным, таким всеобъемлющим. Куда-то исчезли все прочие звуки, шелест ветра в кронах деревьев, шум из особняка, обрывки чужих разговоров... Больше я не слышала их, потому что в ушах гулко стучало собственное сердце, и я, словно завороженная, до боли, до рези всматривалась в глаза, в лицо Ростопчина, пытаясь прочесть ответ на свой вопрос: поверит ли он мне?.. Или я все же идиотка, которая вздумала открывать душу не тому человеку?..
— Это многое объясняет, — сказал он тихо, и его голос, расколол тишину. — Многое, но не все.
Я почувствовала, как по груди жарким пятном расплылось облегчение. Тайный советник смотрел на меня, ожидая продолжения, и я облизала пересохшие от волнения губы. Ростопчин проследил взглядом за этим жестом, его кадык дернулся особенно сильно.
— Я могу раскрыть вам свою тайну. Но я не стану раскрывать чужие, — я чуть приподняла подбородок.
— Вижу, вы совсем оправились, Ольга Павловна, — он усмехнулся. — И к вам вернулся привычный настрой.
— Если не верите, вы можете запросить сведения из лечебницы и проверить мои слова. Как уже делали.
— Что? — Ростопчин непритворно удивился. — Я не запрашивал о вас никаких сведений.
И удивляться настал мой черед.
— Правда? — переспросила на всякий случай.
— Считаете, мне есть смысл раскрывать вам чувства и лгать насчет такой мелочи? — Тайный советник иронично изогнул бровь и скривил губы, и я поняла, что привычный настрой вернулся и к нему.
Мы вновь замолчали. Ростопчин, очевидно, пытался переварить услышанное, а я... огорчалась. Версия, что именно он интересовался моим прошлым, очень мне нравилась. Теперь же придется переживать еще и из-за этого... Будто мало было поводов.
— Выходит, когда я вызволил вас из управления, то больше навредил, нежели помог? — Александр Николаевич окинул меня задумчивым взглядом. — Но почему вы не вернулись и не рассказали правду?
— Вы изволите шутить? — я покачала головой. — Мне было страшно. И я не хотела остаток дней провести в доме для душевнобольных. Каковы шансы, что мне бы поверили? Еще обвинили бы в бродяжничестве или в воровстве, или в чем-то похуже.
— И никто не поинтересовался вашей судьбой? За все эти годы?
— Именно так.
Я говорила и смотрела ему прямо в глаза, зная, что не лгу. Утаиваю часть правды, но совершенно точно не лгу. Все месяцы, что я прожила в доме князя Барщевского, я регулярно просматривала свежие газеты и потихоньку изучала подшивки старых. Уделяла внимание не только серьезным изданиям, которые князь выписывал для себя, но и изучала последние полосы, городские сплетни, объявления и т. д. и т. п. Никто, никто не искал исчезнувшую дочь, жену, сестру, племянницу, невесту.
  
— Это в высшей степени странно, — нахмурился Ростопчин.
— Вы мне не верите?
Он вдруг улыбнулся.
— Я уже говорил, что не могу судить непредвзято, Ольга Павловна. Я пристрастен во всем, что касается вас...
И на этой ноте нас прервали. Сперва послышались торопливые шаги, а затем на веранде показалась взволнованная княгиня Хованская.