Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

Чего я не знала: как, почему и для чего судьба забросила меня в этот мир и в это тело. Тело какой-то бедняжки, которую нашли на пороге лечебницы для бедных одним промозглым осенним вечером. Она была мокрой до последней нитки, а из головы сочилась кровь.
Позже мне рассказали, что кто-то ударил девушку по затылку. Но почему-то не добил, и это тоже оказалось огромной загадкой.
  
Не было ни документов, ни денег, ни украшений. Никаких зацепок, чтобы я могла понять, кем являлась прежняя хозяйка моего нового тела. Руки у нее были нежными, с кожей без цыпок и трещин. Не крепостная, не прачка, не служанка — но даже это не сильно сузило круг моих поисков.
Я не помнила ни имени, ничего. Замученный доктор сказал, что так бывает. Удар по голове был сильным, немудрено, что я потеряла память...
После того как я очнулась, в лечебнице мне позволили провести еще буквально несколько дней, а затем выдали новые вещи — старые были безнадежно испорчены кровью, грязью и дождем — и безрадостным, серым утром отправили на все четыре стороны.
Так началась моя история в этом мире...
Мне пришлось выдумать себе имя, семью, происхождение, родословную... Выдумать себе прошлое вплоть до того момента, как я открыла глаза в лечебнице для бедных. Пришлось много лгать, изворачиваться, обманывать...
Но прошло три года, и сегодня с гордо поднятой головой в статусе преподавательницы я вошла в здание расположенного в Санкт-Петербурге университета.
Еще один шажок в сторону исполнения моей мечты. Мечты вновь учить студентов, стоять за кафедрой, делиться знаниями. Без этого я не представляла свою жизнь...
Здесь в Петербурге я для всех — молодая вдова провинциального помещика средней руки Фёдора Воронцова.
После бездетного брака я унаследовала его состояние, которое позволило мне переехать в столицу и снять эту квартиру с четырьмя «чистыми» комнатами в доходном доме в хорошем, «барском» районе.
«Муж» любил меня и учил, а в нашем родном городе N-ске я трудилась учительницей в женской гимназии. В столицу же переехала для исполнения своей мечты: преподавать на Высших курсах для женщин...
— Барыня!
Голос кухарки Настасьи выдернул меня из горько-болезненных воспоминаний. Я резко поднялась с кушетки и посмотрела на нее: ее массивная фигура маячила в дверях.
— Извольте-с кушать!
Возразить ей я не могла. Пришлось подняться с кушетки и пройти в столовую, и все это — под ее непримиримым взглядом.
Я не могла жить одна, даже будучи вдовой. Полагалось иметь как минимум кухарку или же горничную, а лучше — все вместе. Но привыкнуть к тому, что меня одевают, я так и не смогла и потому наняла лишь Настасью.
Благо разобраться с женским гардеробом я смогла. Мне повезло, что угодила не в начало XIX века, а в годы, когда мода на жесткие корсеты была на излете, огромные кринолины безнадежно устарели, а уж с турнюром я справлялась сама!
Мне также повезло найти и снять в доходном доме фешенебельную квартиру с четырьмя «чистыми» комнатами, которая считалась «барской». У меня была спальня, столовая, гостиная, кабинет, а также кухня и даже водопровод, и ватерклозет, и настоящая ванная.
Топилась квартира дровами, которые за несколько грошей для меня колол и приносил дворник. В комнатах стояли высокие прямоугольные печи-голландки, покрытые глазурованными изразцами и богато украшенные плиткой.
Освещение, правда, состояло из керосиновых ламп, а до оснащения доходных домов электричеством оставалось еще больше десять лет...
Но я не роптала! Могла запросто оказаться в теле какой-нибудь несчастной бесправной крестьянки или такой же бесправной дворянки замужем за толстым-старым-мерзким мужланом.
А вместо этого я попала в тело девушки, которую намеревались убить и подбросили на порог лечебницы умирать...
Я едва успела пообедать, когда раздался стук в дверь.
Настасья пошла открывать, и вскоре я услышала ее недовольный голос.
— Куда, куда пошел по чистому! А ну сымай обувку, сымай, кому говорю!
Положив на стол тканевую салфетку, я поднялась и поспешила в прихожую.
Там стоял щуплый, светло-русый мальчишка лет десяти-одиннадцати, с узкими плечами и вытянутым лицом. Поношенная одежда, явно с чужого плеча, болталась на нем; старые стоптанные сапоги, явно великоватые, были перетянуты бечевкой, чтобы не слетали при ходьбе.
Серые, цепкие глаза следили за Настасьей с тем настороженным выражением, которое бывает у детей, привыкших полагаться только на себя.
— Михаил, — я улыбнулась, делая шаг к нему. — Проходи. Сапоги можешь не снимать.
— Чего же вы, барыня, кого только в дом не пущаете! — продолжала возмущаться Настасья, но уже тише.
Я махнула рукой. Перевоспитывать ее я пыталась в первый год, как она оказалась у меня в услужении. Потом просто смирилась. Сил бороться с бывшей крепостной у меня не хватало, а использовать методы, которые были приняты в это время, мне претило.
— Доброго дня, барышня... — Михаил смог вклиниться в нескончаемый поток недовольства Настасьи. — Ой, то бишь, добрый день, Ольга Павловна!
— Добрый день, Миша. Хорошо, что ты себя исправил. Как твои дела?
Он поежился, потому что не привык, чтобы у него спрашивали подобное, но все же пробормотал.
— Хорошо. Б-благодарю.
— Ну что ж, раз ты в порядке, то идем заниматься.
Мальчишка быстро кивнул, словно боялся, что если замешкается, я передумаю его учить. А ведь он приходил ко мне далеко не в первый раз.
Я занималась с ним, чтобы подготовить к поступлению в реальное училище грядущей осенью. С ним и еще несколькими детьми по вечерам в течение недели. Мишу я буквально поймала на улице: он сидел на тротуаре и по слогам читал дешевую газету, водил грязным пальцем по смазанным строчкам.
Это было несколько месяцев назад, я только переехала в Петербург и сняла эту квартиру.
Уже потом я узнала, что Миша жил с отцом, который пил и сыном не особо занимался, а тот хотел научиться читать, писать и выбраться из той жизни, что ему уготовила судьба.
Я предложила свою помощь — разумеется, бесплатно. Одиннадцатилетний мальчишка удивил меня, отказавшись.
«Не люблю быть должным», — сказал он.
Но в конце концов мы договорились. Он таскал мне дрова, чистил печку, помогал Настасье с тяжелыми покупками и все в таком духе. И за это согласился, чтобы я его учила.
Теперь же, выучившись читать и писать, он метил в реальное училище.
Я бросила на него быстрый взгляд — Михаил шел чуть позади, и только когда мы очутились в кабинете, я заметила синяк. Он не был свежим — уже потемнел, стал желтоватым по краям. Чуть ниже скулы, ближе к уху.
Я остановилась на секунду, внимательно вглядываясь в его лицо. Он почувствовал мой взгляд и тут же напрягся, опустил голову, словно надеясь, что я перестану смотреть.
— Кто это сделал? — тихо спросила я.
Миша не ответил сразу. Пожал плечами, будто это неважно.
— Отец?
— Он не со зла, барышня, — пробормотал он, явно повторяя что-то, что уже не раз говорил сам себе. — По пьяному делу...
Я сжала губы. По пьяному делу. Как будто это что-то меняет. Как будто это делает побои менее реальными. Но я знала, что если сейчас начну расспрашивать, он просто замкнется. Поэтому я взяла себя в руки и сказала ровно.
— Садись за стол, Миша. Сегодня будем разбирать задачи.
Он медленно поднял на меня взгляд, и на его лице промелькнуло облегчение. Он боялся, что я начну жалеть его. Жалость была ему не нужна.
Ему нужны были знания. И их я могла ему дать.
Но едва мы взялись за учебники, как я услышала новый стук в дверь и насторожилась, потому что больше никого не ждала. Потом до меня донесся подобострастный голос Настасьи, и я нахмурилась еще сильнее.
  
Значит, пришел кто-то из «солидных господ» — как называла их кухарка.
Я поймала на себе внимательный, молчаливый взгляд мальчика и вымученно ему улыбнулась.
— Побудь здесь, пожалуйста. Я скоро.
Он вскочил, когда я встала. Покинув кабинет, я прикрыла за собой дверь и прошла через гостиную в прихожую. И застыла в дверном проеме. Напротив меня стоял высокий, статный мужчина, в котором благодаря выправке с первого взгляда угадывался военный. Волосы на висках у него были густо покрыты сединой, а ладно скроенный сюртук из дорогой ткани выдавал в нем состоятельного человека.