Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

Пока я смотрела на него, Ростопчин со сдержанным любопытством разглядывал Мишу, который, в свой черед, пытался слиться с оградой и спрятаться за мной.
Я видела, как мужчина изогнул бровь и даже чуть сощурился. Невольно я напряглась, припомнив вчерашнюю выходку полковника. Люди тут были непредсказуемы в своей злости к более слабым и беззащитным. Сколько раз я видела, как кто-то состоятельный лупит того, кто не может дать сдачи... Даже без повода, просто так.
  
Мы стояли друг напротив друга и молчали. Внутренности стягивало в нехороший, тяжелый узел. Я надеялась, конечно, отдохнуть от них всех за выходные. Хотя бы в субботу, ведь завтра мне предстоял непростой выход в свет.
— Прогуливаетесь? — спросил Ростопчин, пытаясь звучать непринужденно, но получилось плохо.
Я слегка прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Его спутник шумно фыркнул, не скрывая недовольства вынужденной задержкой.
Ростопчин повернулся к нему, пригладил ладонью лацкан своего пальто и негромко произнес.
— Позвольте вам представить, Ольга Павловна. Мой хороший друг, Василий Дмитриевич Гурьев. Василий Дмитриевич служит при Комиссии по особым делам при Министерстве финансов.
Мы обменялись взглядами, и мужчина склонил голову в вежливом приветствии.
— Рад познакомиться, Ольга Павловна, — сообщил тот без всякого удовольствия. — Весьма наслышан о вас.
Весьма?!
Захотелось обернуться к Ростопчину, но я сдержалась.
— Уверена, только самое лестное, — пошутила я с милой улыбкой, а вот Василий Дмитриевич замялся.
— Слухами земля полнится, — пробормотал тот.
— Каким же? — я склонила голову набок.
Вопрос застал господина Гурьева врасплох. Он бросил взгляд на Ростопчина и уже собрался что-то ответить, когда Тайный советник совершенно по-мужицки пихнул его локтем в спину!
— Мы торопимся, Ольга Павловна, прошу прощения. Честь имею, — быстро произнес сквозь зубы и практически силой уволок прочь Василия Дмитриевича.
Торопятся? Сказал человек, который столбом простоял передо мной добрых три минуты, ничего не говоря и не пытаясь уйти.
Я только покачала головой.
— Кто это был, бар... Ольга Павловна? — тихо спросил Миша, когда мужчины отошли уже далеко.
Я махнула рукой.
— Так. Неважно.
Но настроение безнадежно испортилось. Словно в сладкий пирог положили вместо сахара соль — такое послевкусие осталось у меня после непредвиденной встречи.
Мы вернулись в квартиру, и там, отдав пальто Настасье, я бросила случайный взгляд на столик с записками и карточками. Их набралась уже небольшая куча, надо бы разобрать.
Одна привлекла мое внимание особенно. Я потянулась к ней и перевернула другой стороной — та была пуста. А на внешней был напечатан черный квадрат. И ничего больше. Ни имени, ни текста.
Чудно́.
— Настасья, ты не видела, кто принес эту карточку? — я показала кухарке странную находку.
— Да откуда бы мне, барыня, целыми днями кручусь-верчусь, света белого не вижу, хоть бы девку какую мне нашли, тогда бы уж я поспевала глядеть, кто карточки носит! — на одном выдохе произнесла Настасья.
Ох, какая же пропадала актриса. Я строго на нее посмотрела.
— У тебя даже выходной есть. А помощницу я тебе нанимать не буду, чтобы ты ее гоняла и шпыняла — нет уж, благодари покорно.
— Некому за меня, сироту, заступиться, — завела привычную шарманку Настасья, и я поспешила ретироваться из прихожей.
Миша следовал за мной хвостиком. Нужно было поскорее заняться его устройством, еще раз наведаться к городовому, узнать, как сделать мальчику документы и заняться похоронами его несчастной матери. Как бы еще совместить все это с преподаванием?..
Уверена, если я позволю себе опоздать на лекцию или — просто немыслимо! — ее отменить, Лебедев использует это против меня, и не только он один. Будут припоминать как величайшее злодеяние, как страшный проступок с моей стороны.
Я не могла, к сожалению, позволить себе ошибиться, потому что меня судили невероятно строго, под микроскопом.
Малейшее опоздание в их глазах будет означать, что мне нельзя доверять, я безответственная, ненадежная и далее по списку.
А если я расскажу про Мишу...
Ну, уж нет. Я справлюсь. Как-нибудь. И документы выправлю, и устрою его в хорошее училище, и все остальное сделаю.
Я не знала, хорошо это или плохо, но мальчик почти не вспоминал маму. Слез я у него тоже не видела. Он даже не спрашивал про нее. Ни про нее, ни про ублюдка-отца. Вряд ли они были близки, но подобная отстраненность, даже замороженность казалась странной. Впрочем, я не считала себя вправе лезть в его душу, пусть и маленькую. Оставалось надеяться, что если захочет поговорить, то сам придет ко мне.
— В понедельник доставят одежду, которую мы заказали в лавке, — тем временем сказала я вслух, когда мы вошли в гостиную. — Еще я в ближайшее время займусь поиском училища для тебя.
— Вы же говорили, что туда только по осени берут? — Миша задумчиво на меня посмотрел.
— Да, но есть частные, в которые можно поступить в любое время.
— Частные — за деньги, поди? — спросил он серьезно и строго.
Когда я кивнула, мальчик покачал головой.
— Не надо меня в частное, барыня. Вы не пужайтесь, я без дела сидеть не буду! И шататься по улицам тоже.
— Я не боюсь, что ты будешь сидеть без дела. Я думаю, что тебе нужно учиться и получать профессию, а для этого нужно поступить в училище.
— Не надо, — заупрямился Миша.
Я сдержала раздраженное цоканье.
— Не надо, — повторил он, почувствовав мое недовольство. — Я вам никогда это не отработаю.
Дети, которых регулярно били, обычно очень чутко улавливаются перемены в настроении взрослых, ведь от этого напрямую зависело их выживание.
— Забудь это слово, ты ничего не должен мне «отрабатывать», — я присела перед ним на корточки и взяла его ладони в свои.
Такие маленькие, а уже покрытые давно огрубевшими мозолями.
Миша вздохнул и угрюмо посмотрел на меня из-под челки. Я понимала. В него всю жизнь вколачивали — в буквальном смысле — совсем иные постулаты. То, что я говорила, звучала как абракадабра. Может быть, однажды, он все же поймет и поверит мне.
— Что же. Сейчас мы с тобой выпьем чая, а потом позанимаемся в моем кабинете, — я встала и хлопнула в ладоши.
Этот жест всегда помогал мне сосредоточиться, им я словно отсекала все ненужное. Старая привычка времен преподавания в «том» мире.
После чая мы устроились в кабинете: я усадила Мишу за чтение, а сама все никак не могла перестать думать о карточке с черным квадратом. Конечно, ничего радостного на ум не приходило, ассоциация с темным цветом была только одна — смерть.
Я полистала подшивки газет, которые собирала последний год, но не нашла ничего полезного. Думала, быть может, кто-то из народовольцев-революционеров-террористов-борцов за «все хорошее» использовал черный квадрат как символ устранения, но подтверждений этой теории не обнаружила.
Или же о таком не писали в газетах, что тоже было вероятно, потому что цензура существовала, и довольно жесткая.
Я сидела за столом и неотрывно смотрела на карточку, которую положила перед собой.
Ноль идей, ноль зацепок.
Не стоит ли мне задать вопрос завтра во время чаепития с княгиней Хованской?..
Я не знала. Меня пригласили впервые, я — новенькая и в этом городе, и в мире, и в обществе. Можно, конечно, задирать нос и гордо утверждать, что мне не нужна ничья поддержка и покровительство, только вот это было не так. Они мне нужны, очень.
Вдруг из-за своих вопросов я попаду впросак?.. Или прослыву слишком проблемной, а ведь проблемных не любит никто.
  
В конце концов, карточка могла попасть ко мне по ошибке! На ней же ни адреса, ни подписи. Почта и курьерские службы и в мое время работали со сбоями, что говорить про сейчас. Посыльный ошибся, перепутал двери или дома — немудрено. Или это вовсе глупая, злая шутка обидевшегося на меня полковника Оболенского. Да даже уличные мальчишки могли меня разыграть!