Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

Мужчина повел бровью, будто всерьез заинтересовался. У него были темные, внимательные глаза с насмешливым прищуром. Он слишком спокойно сидел и слишком уверенно себя вел, что совсем не вязалось с местом, в котором мы оба оказались.
— Не знаете, воровка вы или нет? — протянул он. — Дерзко. И весьма интересно. Обычно человек точно уверен, что он не брал чужого.
Я резко втянула воздух и с досадой отвернулась от него, поскольку разговор заставлял меня нервничать, а я уже была на грани своих сил.
  
Но странный случайный незнакомец не унимался.
— За что вас задержали? — спросил он небрежно, почти лениво. — Только не говорите, что за красоту.
Половину моей головы покрывала наложенная в лечебнице повязка. Выглядела я так, словно поднялась вчера со смертного одра, и в какой-то степени это было правдой. Назвать меня красивой мог только слепец, а слепцом мужчина не был. Он просто насмешничал и издевался.
— Меня не задержали, — сварливо пробормотала я в ответ, — я не помню, кто я такая. Наверное, из-за удара по голове, — и выразительно указала на свою повязку. — Из лечебницы меня привезли прямо сюда.
— Вы не помните, кто вы такая? — его брови поползли наверх. — Сколько вы пролежали в лечебнице? У вас нет родни? Ни мужа, ни матери с отцом?
Его вопросы были слишком назойливыми, а еще он ковырял свежую рану: потому что о своем новом теле и ее прошлом я не знала ничего! И только и делала, что думала, думала, думала об этом с момента, как открыла глаза.
— А сами-то вы кто такой? — недружелюбно спросила я.
Он небрежно пожал плечами и отмахнулся.
— Я? Я, можно сказать, ученый. Исследователь.
— И что же вы изучаете? — теперь уже с откровенной насмешкой говорила я.
А вот его короткий ответ обжег меня.
— Людей, — сказал он и прямым взглядом посмотрел мне в глаза. — И, мадемуазель, как ученый я нахожу ваш случай весьма занятным. Не каждый день в полицейском управлении появляется женщина, говорящая, как выпускница пансиона, в больничной повязке и с потерей памяти.
Я с досадой скривилась.
— На вашем месте я бы выдумал историю получше, — фыркнув, добил меня незнакомец.
— Я ничего не выдумывала. Я правда не помню!
— Тогда вспоминайте побыстрее, пока вас снова не упекли в лечебницу. На сей раз — для душевнобольных.
— Что?! — я резко повернулась к нему и поморщилась от боли, прострелившей голову.
Я физически почувствовала, как от лица отлила вся кровь, как оно стало белее молока. Губы задрожали, зуб не попадал на зуб, и я едва могла связно говорить.
— Чему вы удивляетесь? — в его взгляде мелькнуло что-то странное, но тотчас погасло. — А куда по-вашему определят женщину, которая не в себе?
— Но я в себе!
— Это вы докажите им, — небрежный кивок на закрытую дверь, ведущую в помещение, где скрылись полицейские. — А потом попробуйте доказать мировому судье.
— Замолчите! — потребовала я в отчаянии и закрыла уши. — Зачем вам нужно быть таким жестоким?!
Я смотрела на незнакомца во все глаза и с каждой секундой понимала, что он — не тот, за кого себя выдает. Ни потрепанный сюртук с сальными рукавами, ни поношенные ботинки, просившие каши, не могли скрыть его природу. Его личность. Его нутро.
Незнакомец молчал, и это молчание было громче всех его насмешек.
— Жестоким? — медленно, по слогам переспросил он наконец. — Нет, мадемуазель. Это — не жестокость. Это сухие факты. То, что вас ждет.
Я опустила руки, чувствуя, как колотится сердце. Меня затопила злость, тревога, страх — все сразу.
Он же продолжал говорить тем же скучным тоном.
— Вы — невесть откуда взявшаяся барышня без имени, без семьи, без документов, с туманной историей и, к тому же, в неустойчивом состоянии. Мой вам совет...
Он не успел договорить: из двери буквально вылетел бледный, заикающийся полицейский. Встретился взглядом с моим собеседником и побледнел еще больше.
— Г-г-г-господин Р-р-остоп...
— Тише! — и оказался перебит уже незнакомцем.
Тот скривился словно от зубной боли и встал.
— Говорите что хотели, — приказал — приказал!!! — полицейскому, который был уже не просто белым как сметана, а серым как пепел.
— Мы п-п-приносим из-из-извинения... П-п-простите Христа ради, сплоховали мы! Вы свободны, г-г-господин Ростоп… — поспешно выпалил бедняга, вновь забывшись.
Мужчина, который с каждой секундой делался все страннее и страннее, хмыкнул и иронично вскинул брови.
— А вы с первого раза не понимаете, да? — потом махнул рукой и небрежным жестом оправил сюртук.
Полицейский тут же угодливо отскочил в сторону и открыл ему дверь.
Я сидела на лавке, вжавшись худыми лопатками в стену, и не могла понять, во сне это все или наяву.
Но прежде чем шагнуть к двери, незнакомец на секунду задержался возле меня
— Мой вам добрый совет, — сказал он очень тихо, чтобы не услышал никто, — придумайте себе прошлое. Пока его не придумал за вас кто-то другой.
И он ушел, оставив меня на той скамье — бледную, дрожащую, невероятно одинокую.
И впервые за все время с того самого момента, как я очнулась в этом чужом мире, я по-настоящему испугалась.
Потому что он вдруг перестал мне казаться сбоем в Матрице.
* * *
И вот спустя три года мужчина в засаленном сюртуке, с которым я говорила в полицейском управлении города N-ска, стоял передо мной во всем своем сиятельном великолепии.
Тайный советник Александр Николаевич Ростопчин.
Любитель пощекотать себе нервишки.
Любитель переодеваться в одежду победнее, гулять под маской инкогнито по злачным районам.
Пристальный взгляд Тайного советника Ростопчина заставлял сердце падать в пятки при каждом ударе.
Я узнала его сразу. Наверное, даже если бы я захотела, я не смогла бы забыть ту встречу. И того странного мужчину.
Ведь его совет в итоге спас мне жизнь. И позволил стать в этом мире той, кем я стала.
... а еще этот же совет привел меня на то самое место, на котором я стояла, снедаемая цепким взором Ростопчина.
Мне казалось, время замедлило свой ход. Прошло несколько секунд, но они ощущались вечностью. За мгновение у меня перед глазами успело промелькнуть воспоминание о нашей встрече. Я успела почувствовать дрожь и озноб, а затем — горячую волну, что поднялась из живота и прошлась по ребрам, рукам и плечам. Я успела разглядеть Ростопчина в мельчайших деталях: темно-карие глаза, темные волосы, чисто выбритое лицо — иного не полагалось по службе. Нос с горбинкой — странно, как будто бы три года назад ее еще не было, неужели ломал?.. На виске, чуть ниже линии роста волос — тонкая нить старого шрама.
Строгий, даже слишком сдержанный черный сюртук, туго накрахмаленная рубашка, серый жилет.
Глаза выделялись на его лице ярче всего. Благодаря взгляду. С характерным прищуром, чуть насмешливому, чуть ленивому, но неизменно внимательному.
От него мне становилось не по себе.
— Так это вы мадам Воронцова?
Я моргнула, и мгновение, что тянулось вечность, оборвалось.
Ростопчин договорил, но облегчения это не принесло. Внутри я чувствовала себя натянутой струной: только тронь, и она сразу же лопнет. Ладони были ледяными, словно я держала в руках снежок. Я должна была что-то ответить, но боялась, что голос подведет меня, дрогнет. Выдаст.
— Прошу прощения, не имела чести быть вам представленной?.. — я опустила взгляд и представила, что говорю с рисунком на дубовом паркете.
Прошло три года, это немалый срок. Я запомнила его в силу субъективных причин, не могла не запомнить. И это совсем не означало, что наша встреча хоть как-то отпечаталась в его памяти. Сколько таких было за прошедшее время? Если правдивы были слухи, Ростопчин любил эпатировать. Уверена, казусов и курьезных ситуаций у него хватало с избытком, и нет ни малейшего повода ему было запоминать странную девицу на скамье полицейского управления города N-ска.
  
Если только...