Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

Широкая лестница в парадной была полита водой — кто-то из дворников уже прошелся с ведром. По ступеням прокатился тонкий гул моих каблуков, и на каждом пролете слышалось эхо шагов.
Сосредоточившись на мелочах, я гнала от себя тревожные мысли и старалась не думать о том, как переступлю порог Университета. Газету прочитают все — в этом я не сомневалась и потому готовилась к взглядам исподтишка, насмешкам, ухмылкам и ехидству.
  
На первом этаже у входной двери, завидев меня, поднялся с табурета и слегка поклонился наш швейцар.
— Госпожа Воронцова, доброго здоровьечка, — пожелал он привычно.
— Здравствуй, Степан, — отозвалась я и вышла во двор.
У арки, ведущей на улицу, стоял экипаж со знакомым кучером. Я подошла, кивнула, и он ловко спрыгнул с козел.
— В университет?
— Туда.
Я не торопилась садиться. На секунду замерла, глядя на арку, ведущую в улицу, и выше — туда, где над крышами домов серело петербургское небо. Вздохнула и помассировала виски, представив, каким длинным будет день... Потом взяла подол юбки, приподняла, чтобы не испачкать на мокрых ступеньках, и села в экипаж.
Утро выдалось пасмурным. Петербург, как и положено в такие дни, выглядел угрю: мокрый булыжник, свинцовые облака, влажный воздух, от которого мутнеют окна.
Экипаж качался, колеса позванивали по мокрому мосту. Проезжая мимо Невы, я мельком глянула в сторону набережной, где располагался особняк Хованских. А ведь только вчера вечером, стоя в обществе княгини и баронессы Энгельгардт, я чувствовала себя в окружении единомышленниц.
А сегодня утром получила этот шарж...
У университетского здания стояли кучки студентов — под зонтами, у входа, кто-то с книгой в руках, кто-то с дымящейся папиросой. Когда я подошла, голоса стихли. Пришлось вскинуть голову и пройти мимо них всех, глядя перед собой.
Да, я стала темой для разговоров. Но я шла прямо, не ускоряя шага. И не отворачивая лица.
Сегодня — обычный учебный день. И если кто-то думал, что одной карикатурой можно сбить меня с курса… то этот кто-то сильно ошибся.
В аудитории, где собирались преподаватели перед началом лекций, также стало тихо, едва я вошла. Пришлось закусить губу и пройти к свободному столу с гордым, независимым видом.
Большинство мужчин скомканно поздоровались, отведя взгляды, но был один, кто смотрел в упор.
Профессор Александр Петрович Вяземский. Тот самый, который обвинил меня в том, что я — протеже князя Хованского. Он смотрел с жадным, даже алчущим любопытством, и мне сделалось не по себе. Раз за разом возвращался ко мне взглядом, и его бледное, холеное лицо едва ли не подрагивало от нетерпения. Я не сразу поняла, что именно в этом взгляде меня беспокоит: не презрение, не злоба — нет, хуже. Он чего-то ждал. Ждал, когда я сорвусь, огрызнусь, устрою сцену. Или, напротив, сдамся — уйду, поджав губы, выбегу из аудитории...
Но он просчитался.
— Доброе утро, господа, — произнесла я ровно.
Это стало сигналом: один за другим мужчины начали снова шевелиться, разговаривать, потягивать чай, как будто я стала невидимой. Как будто ничего не было.
Кроме Вяземского.
Он встал, неторопливо подошел ко мне и, опершись на край стола ладонями, чуть наклонился.
— Вы не возражаете? — спросил он мягко, с выражением, которое в другой обстановке могло бы показаться вежливым.
Я подняла взгляд.
— Я просто хотел поздравить вас. Ваши педагогические достижения стали весьма заметны. Настолько, что о них теперь пишут даже в «Петербургском Вестнике».
Я ничего не ответила. Только посмотрела на него чуть дольше, чем того требовали приличия, — и снова опустила взгляд на бумаги.
Он выпрямился, медленно провел ладонью по лацкану сюртука — жест человека, наслаждающегося моментом.
— Удивительно, как тонко художник уловил характер. Почти научная точность, не находите?
Несколько преподавателей неловко откашлялись. Кто-то посмотрел в сторону, кто-то — на меня.
— Простите, Александр Петрович, — раздалось от стола у окна, — но мне кажется, вы недооцениваете, насколько подобная карикатура оскорбительна не только для Ольги Павловны, но и для нас всех.
Я обернулась.
Это был один из наших доцентов — скромный, молодой, всегда в тени и в вечно мятом сюртуке. Сутулый, в очках и с заломанным воротником. Это был первый раз, когда я услышала его голос.
— И если мы будем использовать такие выходки для мелкой пикировки, то сами же и подрежем корни у профессии, которой служим.
Прикусив губу, я поняла, что даже не знаю его имени, а ведь он вступился за меня!.. Я покосилась на Вяземского: тот раздувался от гнева словно воздушный шарик, но что-то удерживало его от острой, ядовитой реплики. Возможно тот факт, что спорить ему пришлось бы с мужчиной, а не со мной.
Гневно дернув кадыком, Вяземский поспешно убрался прочь от моего стола, и я не стала скрывать улыбку. Бросила быстрый взгляд на свои вещи, разложенные на столе, и решила забрать их с собой.
От греха.
Когда я вновь шла по коридорам университета к своей лекционной каморке, то чувствовала себя уже гораздо лучше, чем в момент, когда переступила порог здания чуть раньше.
— Добрый день, дамы, — сказала я, войдя в аудиторию — Сегодняшний день мы с вами посвятим сравнительной юриспруденции...
Когда лекция закончилась, и три моих прилежных — и единственных — ученицы поднялись с мест, я жестом остановила княжну Софью и пригласила подойти к кафедре. На хорошеньком личике появилась гримаса, но девушка все же приблизилась.
— Как ваши дела, Софья Григорьевна? — спросила я, складывая ровной стопкой свои конспекты.
— Вполне неплохо, благодарю вас, — чопорно ответила она.
— Я слышала, ваш отец был недоволен вашим зачислением на курсы. Даже обратился с жалобой...
— Ах, — она всплеснула руками и рассмеялась звонким колокольчиком. — До чего забавно вышло с папа́! Разрешение для курсов мне подписал мой старший брат Мишель. Он уже взрослый, живет независимо от папа́ и потому не обязан ему подчиняться. Ох, как же злился бедный папа́, когда понял, что может выйти семейный скандал.
Софью все это откровенно забавляла. Я же не находила в сложившейся ситуации ничего смешного.
— Жалоба князя Платонова — это не шутка, — нахмурившись, произнесла я. — Могли быть последствия.
Княжна заморгала длинными ресницами. Она решительно не понимала, о чем я говорила.
— Но отец отозвал жалобу, — протянула она с явной досадой. — Почти сразу же, как выяснил, что разрешение для меня подписал Мишель.
— Ваш отец забрал жалобу, чтобы не пострадала честь семьи, — с намеком произнесла я.
Но Софья Григорьевна его не поняла.
— Так я о том и толкую! — тряхнула она светлыми волосами.
— Но жалоба изначально была не обоснована, — я терпеливо принялась ей разъяснять.
— Может быть... — она наклонила голову и посмотрела на меня вопросительно, подавив зевок.
— И необоснованная жалоба могла обернуться для кого-то серьезными последствиями. Кого-то могли уволить. Меня, к примеру, или служащего архива, или канцелярии…
В глазах княжны по-прежнему не было и намека на понимание.
— Но ведь не уволили! — она вновь легко рассмеялась. — Право слово, Ольга Павловна, к чему эта проповедь? Если бы... могли бы... — Софья покачала головой недоумевая.
— К тому, что ваша с братом забава могла обернуться для кого-то страшной бедой.
Вздохнув, я помассировала двумя пальцами переносицу и махнула рукой.
— Ступайте, Софья Григорьевна, — я сдалась и отпустила девушку, которая уже изнывала от нетерпения.
Она только этого и ждала. Одарила меня холодной улыбкой и, приподняв полы юбки, упорхнула из аудитории. И только после ее ухода я заметила, что мы с ней были не вдвоем: в углу окончания нашего разговора дожидалась Зинаида Сергеева.
  
Ухмыльнувшись вслед княжне, она подошла ко мне, совсем по-мужски отмахивая руками.
— Ветреное создание, — прокомментировала, скривив губы.