Абиссинец 1889. Том 1 (СИ)

Пройдя вдоль низкой стены шагов двести, мы почти никого не встретили. Потом прошмыгнули в широкий проход, где нас тут же подхватила уличная толпа.
Вот это уже был портовый город во всей красе. Не Одесса, конечно, но жизнь кипела. Ослы перли навстречу, навьюченные плетеными корзинами. Кто-то ругался за верблюда или с самим верблюдом. Часто попадались водоносы с бурдюками. Торговцы орали, босоногая пацанва носилась сломя голову.
  
Лапшин шел рядом. Видно было, что он слегка ожил. Все-таки раньше бывал тут, и места ему эти знакомы.
Я двигался следом и старался запоминать ориентиры. Чувствовалось, что память Добрецова в очередной раз готовит путь отхода. Или фиксирует детали, которые я сам бы ни в жизнь не подметил.
Вот узкий проход, где грабителям легко зажать прохожего с двух сторон. Думается, такое тут не редкость. Ага, верно: вон на углу и наблюдатель примостился. Видать, жертву поджидает, а потом подельникам знак подаст.
Дальше, под низким навесом я приметил лотки, за которыми можно незаметно юркнуть за стену и скрыться с улицы.
А крыша над мясной лавкой подходила для огневой точки. Обзор на перекресток отличный. Простреливаться будет почти половина квартала.
Вообще надо бы разобраться с этими непонятными знаниями, доставшимися мне от Андрея Добрецова из XXI века. Их много, а понять, как следует подумать об этом все недосуг.
— Не зевай, — бросил через плечо Лапшин. — Здесь карманников, что чаек в порту.
Чем дальше мы шли, тем малолюднее становилось. Доктор наконец сбавил шаг.
— Вон, кажется, тут.
Над входом лавки висел выцветший тряпичный навес, в дверном проеме на сквозняке колыхалась кисея. Изнутри шибануло сухими травами и чем-то аптекарским. На жаре такие ароматы и мертвого поднимут.
— Чего встал? — шепнул Лапшин. — Это она и есть, та самая лавка Сулеймана аль-Фахри.
— Воняет здесь вашей медициной, — попытался я отшутиться.
Мы вошли в полутемное помещение. После изнуряющей жары тут казалось даже прохладно. Но травы и снадобья и правда воняли чересчур.
Интересная у них аптекарская лавка. Никогда таких не видел. На глиняных полках, выбитых прямо в стене, стояли склянки с сухоцветами. В колбочках лежали какие-то порошки, еще много всего непонятного. На прилавке медные весы и ступка.
Из полутьмы появился смуглый старик с седой щетиной. Посмотрел на Лапшина, потом на меня. Потом отчего-то на мои сапоги. По взгляду стало ясно, что на радушный прием рассчитывать не стоит. Но вдруг он растянулся в широкой улыбке и двинулся в сторону нашего доктора.
— Салам алейкум, Федия. — Обнял он Лапшина, отчего у Анциферовича перехватило дыхание, но он постарался не показывать вида, что ему больно. В ответ тоже заулыбался и наспех проронил.
— Алейкум Асалам, Сулейман.
— Ты где так долго пропадать? — перебил его старик на ломаном русском. — Что болит, говори, микстура есть, как это на твой язык, говорить. Опиум, знаешь такой лекарство?
— Подожди, Сулейман, перевязочный материал есть у тебя?
— Что есть? Не понимать тебя Федия.
— Ткань чистая, чтобы рану перевязать, корпия.
— А, корпия дам. Морская губка тоже брать?
— Да, губки, карболку, корпию и «Слезы Аравии».
Сулейман удалился и послышался звон склянок.
— Анциферович, ты что тут понабрать решил?
— Стандартный набор, чтобы не подхватить какую лихорадку или инфекцию. Морскими губками промою рану, карболкой смочу корпию, чтобы пропитать ее от всякой заразы, а потом смолу в рану заложу. И, поверь, до завтра как на собаке все затянется.
Из подсобки вышел Сулейман, держа в руках две склянки, смотанное в небольшой рулон белое полотно. Одна склянка была довольно большая, с крышкой, в ней тусклая розовая жидкость. Вторая размером не больше указательного пальца с мелкими горошинами. Наверное, это те самые «Слезы Аравии»
— Вот, Федия, все есть у Сулеймана.
После этого он повернулся и снял со связки сухой комок, похожий на кусок старого войлока.
— Где тут можно рану перевязать, Сулейман?
— А.… туда идти. — Сулейман показал в сторону подсобки
— Иди, иди, дорогой, я сейчас тебе помогаю.
Лапшин удалился в комнату, а Сулейман достал из-под прилавка медный таз. Открыл первую банку и по помещению разлетелся мерзкий запах. Такой я уже встречал в Новой Москве, когда Лапшин казаков пользовал.
Араб погрузил в этот таз полотно целиком, а следом кинул туда тот самый серый комок, я так понял, что это была морская губка. На моих глазах этот «камень» расправился и стал мягким.
Сулейман взял таз, маленькую склянку с кусочками смолы и удалился к Лапшину. Но вскоре вышел и уставился на меня, возможно, что-то хотел спросить.
Я шагнул к прилавку, почитай вплотную.
— Ас-саляму алейкум, уважаемый Сулейман, дело имеется и у меня.
— Алейкум асса лам. Ты слуга Федии?
— Ну можно и так сказать.
— Что же ты свой господин совсем не беречь?
Тянуть я не стал, а то упорхнет старик Федора пользовать.
— Мне бы микстуру от морской болезни. По рецепту доктора Смирнова.
Араб замер, его глаза чуть расширились, улыбка сошла с лица. Выждав немного, он произнес.
— Рецепт утерян. Но я помнить состав, — ответил он тихо.
— Главное, чтоб имбирь был, — продолжил я.
Он развернулся и замолчал. Я уж подумал, что на этом диалог закончен.
— Имбирь привезут утром, на старый пристань. Приходи забрать? — сказал он.
— Храни тебя Аллах, Сулейман, все понял, буду.
И тут же Сулейман опять стал улыбчивым и приветливым стариком-аптекарем.
— Федия, — громче сказал он в проем подсобки, — что еще тебе дать?
Из комнаты вышел Лапшин, нес склянку с остатками смолы.
— Спасибо, Сулейман. Аж полегчало, собери еще сухого полотна, карболку мы тоже с собой заберем. Андрей, — повернул он ко мне голову, — рассчитаться бы надо.
Я достал серебряную монету с бабой австрийской кажись и протянул Сулейману.
— Федия, ничего не стоит. — Поднял он ладони в останавливающем жесте, — Подарок мой тебе, вижу у тебя времена не простые, а потому убери серебро.
— Храни тебя Аллах. — Лапшин с благодарностью поклонился.
— Все Федия, мой время уже в другой место, имбирь на пристань идти надо. — незаметно подмигнул он мне.
Сулейман развернулся и ушел за ширму.
— Благодарствую, — сказал я ему вслед.
Он только рукой махнул, будто отгоняя дым, а мы вышли на улицу.
— Все Андрей, теперь можно и по знакомцам пробежаться. Тут недалеко на берегу харчевня рыбацкая есть, там народ разный бывает, хозяина я хорошо знаю.
— Ты меня, конечно, Федор Анциферович, извини, но от тебя сейчас разит шибко твоими этими мазями. Ты же всех рыбаков там распугаешь у своего знакомца.
Сам же я думал, как поутру оказаться на старой пристани, где, возможно, найду дядьку, и чуйка мне сейчас подсказывала, что нам надо возвращаться.
— Давай-ка вот что, Федор Анциферович, идем обратно. Ждем Чугунова и Рыжего, глядишь они чего разнюхали. Да и тебе полежать стоит, а то медицина впрок не пойдет. А там утро вечера мудренее, решим, что делать.
— Хорошо, Андрей, я отдохнуть не против.
На этом мы двинулись обратно, прошли шагов пятьдесят не больше, как Лапшин резко меня тормознул.
— Дырявая моя голова, я себя перевязал, а вот кисет твой отцовский, из башки вылетел напрочь.
— Пока ты Федор Анциферович себя латал, я с Сулейманом договорился. Он его мне поутру отдаст, правда придется на старую пристань сходить, наверное, он там неподалеку живет.
— А я-то думаю, пошто он так охотно помогал. Это же, Андрей, человек восточный, может вину какую за собой почуял. От того и на подарки больно уж щедрым стал.
  
— Может быть и так, ну да что теперь.
До двора Юсуфа мы добрались быстро. Перед тем как пролезть, я огляделся и юркнул первым, а за мной и доктор, правда опять ему пришлось помогать.
— Их еще нет, — сказал Лапшин, заходя в сарай.
Я молча кивнул и устроился у стены, подложив под спину тюк с казачьей справой.