Наследник 5

Я притормозил, глядя на него. В голове, занятой мыслями о плахе и толпе, вдруг всплыла одна деталь. Важная.
– Эй, ты! – окликнул я парня.
Тот вздрогнул и вытаращил глаза.
– Беги в тюремный приказ. Найди там главного. Скажешь – мой наказ: вора Петрушку сейчас же отмыть.
Слуга открыл рот, но звука не издал.
– Ты меня слышал? – рявкнул я. – Воды не жалеть. Отмыть дочиста, чтобы ни грязи, ни крови, ни вшей. И одежду сменить. Рубаху ему дайте чистую, белую. Порты новые. И накормить. Каши с маслом, да побольше.
  
Дядя Олег, шедший чуть впереди, остановился и медленно обернулся. Его густые брови поползли на лоб.
– Чтоб стоял на ногах твердо и от голода ветром его не качало, – закончил я. – Бегом!
Парень, спотыкаясь и путаясь в ногах, сорвался с места и исчез за поворотом.
– Чудишь ты, Андрей, – проворчал Олег, когда мы двинулись дальше. Голос его гулко отражался от сводов. – На кой ляд пса этого ублажать перед смертью? Каша с маслом…
Я усмехнулся, на ходу поправляя перевязь с саблей.
– Не чудю, дядя. Расчет это.
Я покосился на него.
– Если мы выволочем на Лобное место грязного, избитого, оборванного доходягу, народ что увидит? Поди мученика. Несчастного. Бабы жалеть начнут, слезы лить: «Ох, замучили сиротинушку». А жалость, дядя не для него.
Мы вышли на широкое крыльцо. Холодный утренний воздух ударил в лицо.
– Нет, – продолжил я, сбегая по ступеням. – Народ должен видеть не забитого зверька, а преступника и злодея. Который чист, сыт, одет, но идет на плаху за свои черные дела против Бога и Государя. Мы не расправу чиним над убогим. Мы суд вершим. Справедливый и строгий.
Олег помолчал, обдумывая, потом крякнул и одобрительно кивнул:
– Мудро. Голова у тебя, племяш… боярская.
– На площадь? – спросил он, когда мы подошли к коновязи, где уже переминались наши кони.
– Нет. Сначала – к Богу.
Я развернулся в сторону Успенского собора.
Это было важно. Люди должны видеть: князь Старицкий не кровопийца, которому не терпится дернуть за веревку. Князь Старицкий – правитель, который исполняет тяжкий долг. И перед этим долгом он смиряет гордыню.
Внутри собора было сумрачно и торжественно. Мерцали свечи, отражаясь в золотых окладах. Служба уже шла.
Я прошел вперед, на свое место, ближе к алтарю. Встал прямо, не горбясь, но и не задирая носа. Перекрестился истово, широко.
Бояре, уже собравшиеся здесь – и Власьев, и Воротынский, и прочие, – косились на меня. Они видели мою сосредоточенность, мое спокойствие. Я чувствовал их взгляды спиной.
«Смотрите, – думал я, кладя поклон. – Смотрите и запоминайте. Я караю не по злобе. Я караю по закону. И Бог мне в этом судья».
Отстояв службу до конца, я приложился к кресту. На душе стало пусто и холодно, как в леднике. Все лишнее ушло.
Я вышел из собора на свет.
– Коня, – коротко бросил я.
Время пришло.
Красная площадь гудела. Это был не праздничный звон, а низкий, утробный гул огромного зверя, который ждет кормежки. Тысячи людей заполнили все пространство от собора Василия Блаженного до кремлевских стен. Народ висел на крышах, лепился к заборам, стоял плечом к плечу.
Я выехал из Спасских ворот верхом на Черныше. Рядом, стремя в стремя, ехал дядя Олег.
Мой взгляд сразу выцепил в этой людской каше островки порядка. Волынский свое дело знал туго. Жильцы и стрельцы, переодетые в простое платье, но с тяжелыми кулаками, стояли в толпе, разбивая ее на части, не давая собраться в единую волну. Любого кликушу, что вздумал бы сейчас крикнуть лишнее, задавили бы в зародыше.
Сам Волынский, стоявший у самого эшафота во главе оцепления, встретился со мной взглядом и едва заметно кивнул. Все под контролем.
Я остановил коня недалеко от Лобного места, так, чтобы меня видели все. Но прежде чем начать действо, я сделал знак рукой.
Из боковых ворот, под конвоем четверых моих старажей, вывели на коне Ежи Мнишека.
Воевода Сандомирский был жалок. От его былой спеси и бархатного лоска не осталось и следа. Он ехал затравленно, озираясь по сторонам. Увидев высокую свежеструганную виселицу, он побелел, как полотно. Он решил, что этот помост – для него.
– Сюда! – рявкнул я.
Сторожи подвели его коня.
– Смотри, пан воевода, – тихо, но отчетливо произнес я. – Смотри внимательно. Не отворачивайся.
Мнишек судорожно сглотнул, пытаясь что-то пролепетать. Его губы дрожали.
– Я… я не виновен, князь… Это ошибка…
– Молчи, – оборвал я его. – Ты хотел власти? Ты хотел посадить свою дочь на русский трон? Ты думал, что это игра?
Я указал нагайкой на пустую петлю, раскачивающуюся на ветру.
– Вот цена, которую платят самозванцы и их покровители на Руси. Смотри и запоминай, Ежи. Чтобы потом, когда вернешься к дочери, ты смог рассказать ей, что ждет тех, кто тянет руки к чужому.
Мнишек сжался в комок, не смея поднять глаз. Он понял, что сегодня не умрет, но этот страх останется с ним навсегда.
– Ведите вора! – скомандовал я.
Толпа выдохнула. На помост выволокли «царевича Петра».
Мой приказ исполнили в точности. Он был вымыт, его волосы расчесаны, на нем была чистая, белая, как первый снег, рубаха и новые порты. Он не выглядел страдальцем или мучеником. Он выглядел здоровым, крепким мужиком, который идет на смерть. И оттого его страх был виден еще отчетливее.
Он упал на колени, не в силах стоять, но палач рывком вздернул его на ноги.
Вперед вышел дьяк с развернутым свитком.
– Слушайте, люди православные! – его зычный голос покатился над площадью. – По указу Боярской Думы! Вор и разбойник! За то, что назвался именем несуществующим! За то, что жег села и губил души христианские! За воровство и самозванство! Приговорен к смертной казни через повешение!
Ни слова о царе Федоре. Ни слова о покойном Дмитрии. Просто вор, укравший чужое имя.
Толпа молчала. В этой тишине чувствовалось напряжение. Кто-то жалел «царевича», кто-то сомневался. Нужно было разбить этот ореол.
Я кивнул Елисею.
Тот, одетый в богатый кафтан, легко взбежал на помост. Он не стал читать бумаг. Он подошел к краю эшафота, упер руки в боки и оглядел толпу с веселой, злой усмешкой.
– Глядите, православные! – крикнул он, тыча пальцем в трясущегося Петра. – Глядите на того, кто посмел назваться царевичем! Да не просто царевичем, а сыном покойного царя Федора Иоанновича. Которому только дочку бог и даровал, а мы ее не уберегли, да во младенчестве померла она. На святое покусился Иуда!
Елисей сплюнул под ноги осужденному.
– Видели бы вы, как этот орел драпал! – его голос был полон презрения и издевки. – Как только мы подошли, он своих казачков, что ему поверили, бросил подыхать! Казну награбленную в охапку – и в кусты, как заяц!
По толпе пробежал смешок.
– А когда мы его за хвост из кустов вытащили, – продолжал Елисей, входя в раж, – так он в ногах валялся! Сапоги лизал! Не губите, – визжал, – я не виноват! Всех сдал, всех продал, лишь бы шкуру свою поганую спасти! Тьфу, срамота!
– Иуда! – крикнул кто-то из толпы. – Собака трусливая! – подхватили, с другой стороны.
Смех и презрение – страшное оружие. Толпа, готовая минуту назад сопереживать, теперь улюлюкала и свистела, глядя на жалкого труса. Елисей растоптал его, уничтожил еще до того, как петля коснулась шеи.
Петр, слыша этот свист, окончательно обмяк. Он повис на руках палача, мыча что-то нечленораздельное.
Я махнул рукой.
Палач, деловито и споро, накинул намыленную петлю. Удар ногой выбивая чурбачок у него из-под ног.
Тело дернулось, вытянулось струной и начало медленно раскачиваться.
Я смотрел на это холодно. Ни жалости, ни торжества. Просто выполненная работа. Грязная, но необходимая.
  
Повернув коня, я подъехал к Мнишеку. Тот сидел, вцепившись побелевшими пальцами в луку седла, и не мог оторвать взгляда от синеющего лица повешенного.
– Уведите его, – бросил я страже.