Наследник 5

Но праздника не чувствовалось.
Над площадью висела тяжелая, напряженная тишина. Тысячи глаз смотрели на меня исподлобья, с недоверием. Они ждали подвоха. Ждали, что сейчас выйдет дьяк и начнет читать грамоту о том, что «казна пуста, но вы держитесь», или что заплатят «потом».
Я спешился в центре круга. Власьев, суетясь, тут же приказал открыть сундуки. Откинутые крышки ударились о бока, и на солнце тускло блеснули ряды плотно набитых кожаных и холщовых кошелей, которые дьяки фасовали всю ночь.
  
По толпе прошел вздох.
Я вышел вперед, оглядывая эти суровые, бородатые лица. Говорить долго я не собирался.
– Православные! – мой голос разнесся над площадью, разрезая тишину. – Я много болтать не умею. Мы многое прошли, остановили вора, разбили воровских казаков. И те кто это сделал достойны награды.
Я кивнул Власьеву.
Дьяки и подьячие, начали выкрикивать имена, и к нам тут же поспешили люди.
Но я не остался стоять истуканом. Я взял несколько увесистых мешочков и сам пошел вдоль первого ряда.
– Держи, – я вложил кошель в широкую ладонь знакомого мне сотника по походу. – Честно заработано.
– Держи, брат, – протянул другому.
Стрельцы принимали деньги, взвешивали их на руке, слышали звон, и лед в их глазах таял.
Но главное было впереди.
Чуть в стороне, особняком, стояла группа женщин в черных платках и темных летниках. Вдовы и матери тех, кто не вернулся из похода. Рядом жались испуганные дети.
Я направился к ним. Гул за спиной стих. Стрельцы расступались, пропуская меня, и в этой тишине было больше уважения, чем в любом крике.
Я подошел к первой женщине – молодой еще бабе, с красными от слез глазами. Взял из рук подбежавшего дьяка особый, тяжелый кошель – там было пять рублей. Огромные деньги, цена новой избы или коровы с приплодом.
– Как звали мужа? – тихо спросил я.
– Иваном… – всхлипнула она.
– Добрый был воин, – я вложил деньги в ее дрожащие руки и накрыл их своей ладонью. – Не вернешь мужа серебром, знаю. Ничем не вернешь. Но знай, мать: князь помнит и земля православная помнит. И нужды вы знать не будете.
Я переходил от одной к другой. Вручал деньги, находил для каждой слово утешения, гладил по головам вихрастых мальчишек. Ком стоял в горле, когда я смотрел на них.
– Спаси тебя Христос, кормилец… – заголосила какая-то старуха, падая мне в ноги. – Отец родной… не бросил сиротинушек…
Женщины плакали, крестили меня.
Я обернулся к строю. Суровые мужики, сжимавшие бердыши, смотрели на это, и я видел, как меняются их лица.
– Слава князю Андрею! – гаркнул кто-то из задних рядов.
– Слава! – подхватила сотня.
– Любо!!! – заревела площадь.
И тут, в самый разгар этого единения, ко мне, расталкивая толпу и едва не сбив с ног зазевавшегося стрельца, пробился Елисей.
Вид у него был безумный: шапка съехала на затылок, кафтан расстегнут, лицо красное. Конь его, брошенный у края круга, стоял понуро, бока ходили ходуном, а пена капала с удил на землю – загнал он его знатно.
– Княже! – выдохнул он. – Немцы, наемники эти, опять в городе бузят!
– Ты откуда? – резко спросил я, наклоняясь к нему.
– С торга я, от Савки, – затараторил Елисей, сглатывая слюну. – Народ с Ильинки побежал, крик, шум! Купцы сказывают – наемники, пьяные в дым, двери в лавках ломают! Сукна тащат, бочки выкатывают! Кричат, дескать, царь Дмитрий им задолжал, так они теперь сами свое возьмут!
Он перевел дух, дико вращая глазами.
– Я сразу в Кремль помчался, думал, ты там, хотел упредить! Влетел на двор, а дьяки на крыльце руками машут – уехал, мол, князь в слободу, к стрельцам. Я коня развернул – и сюда, во весь опор!
Я выпрямился чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Оглядел площадь.
Тысячи вооруженных русских воинов. Лучшего момента не придумать. Судьба сама вложила мне меч в руки.
– Эге-гей, православные! Да что же это творится?! Мы тут землю свою бережем, кровь проливаем, а иноземцы наш город грабят?! Лавки наши рушат, жен пугают?!
Толпа глухо зарычала. Бердыши взметнулись вверх, сверкая на солнце лесом стали.
– А ну, айда за мной! – ревел я, запрыгивая в седло Черныша. – Поучим их уму-разуму! Объясним, кто в доме хозяин!
– Любо!!! – рявкнула тысячеголовая толпа, и от этого крика, казалось, дрогнула земля.
– Бей немцев!
 
Глава 6
 
Мы неслись по улицам Замоскворечья, и земля гудела под тысячами сапог.
Впереди, я на Черныше, а справа, стремя в стремя, держался дядя Олег. Лицо его было мрачнее тучи. Он то и дело оглядывался на ревущую лавину стрельцов за нашими спинами и недовольно качал головой.
– Не нравится мне это, Андрей! – прокричал он, стараясь перекрыть гул толпы. – Это не войско, это стадо бешеное! Спустили псов с привязи, как бы они нас самих не покусали!
– Не покусают, пока я их веду! – бросил я в ответ, хотя у самого кошки скребли на душе. Управлять этой стихией было все равно, что скакать верхом на лавине.
Слева и чуть позади плотным кольцом держались мои верные сторожа, среди них и Елисей на взмыленном коне, который с опаской поглядывал на стрельцов.
Мы с грохотом пронеслись по деревянному настилу моста, пугая редких прохожих, и ворвались в город.
Ильинка встретила нас хаосом.
Улица, обычно чинная и богатая, сейчас напоминала разворошенный муравейник. Пахло пролитым вином, дегтем и свежей кровью. Три дюжины наемников, обезумевших от пьянства и безнаказанности, превратили торговый ряд в руины. Они выбивали двери лавок, выкатывали бочки прямо в грязь, рубили топорами ставни, гогоча на своем лающем наречии.
Десяток стрельцов – караульных, что попробовали остановить это, были уже сбиты с ног и жались к стене церкви, из последних сил отмахиваясь от наседающих.
– Вот они, супостаты! – гаркнул кто-то сзади.
– Взять их! – заорал я, выхватывая саблю. – Не убивать! Живьем вязать!
Я пустил Черныша в галоп, врезаясь в эту кучу малу. За моей спиной, с ревом «Бей немцев!», хлынула стрелецкая лавина.
Наемники обернулись на шум, но было поздно. Красная волна кафтанов накрыла их с головой. Это была не битва – это был каток.
Кто-то из немцев, самый отчаянный, попытался ткнуть меня шпагой, метя Чернышу в грудь. Дядя Олег, оказавшийся рядом в мгновение ока, даже не замахиваясь, с хрустом опустил ему на голову рукоять сабли.
– Лежать, падаль! – рявкнул дядя.
Наемник мешком осел в грязь, прямо под копыта.
Стрельцы, подогретые серебром и яростью, не церемонились. Они били древками бердышей, сбивали с ног, крутили руки так, что трещали суставы. По улице катались клубки тел. Визг, мат, звон.
Через минуту все было кончено, и на лицах не которых стрельцов была прям обида и можно было прочитать крупными буквами: и это все?
Немцы мычали, сплевывали выбитые зубы, но были живы – стрельцы знали свое дело туго.
Но я видел то, чего боялся Олег. Глаза моих воинов горели нехорошим, мутным огнем. Запах разгромленных винных бочек и вид распахнутых богатых лавок пьянил их похлеще медовухи. Толпа, смяв врага, по инерции качнулась дальше – к воротам, ведущим из Китай-города, туда, где за стенами лежали богатые слободы.
– Айда в Кукуй! – гаркнул рябой стрелец с окровавленным лицом, потрясая бердышом. – Там их гнездо! Выжжем осинник!
– Громи немцев! – подхватили задние ряды, которые даже не успели поучаствовать в драке и жаждали своей доли веселья.
Строй сломался. Люди потянулись к разбитым лавкам, кто-то уже тащил рулон сукна, валявшийся в грязи.
– Андрей! – крикнул Олег, перекрывая шум. – Упустим!
  
Это был тот самый страшный миг, когда государево войско превращается в банду мародеров.
– Стоять!!! – рявкнул я так, что в горле засаднило.
Я рванул поводья, заставляя Черныша встать на дыбы, и бросил его поперек улицы, преграждая путь этой живой реке. Конь захрапел, роняя пену, его копыта ударили в мостовую перед самым носом передних.