Наследница и Орк (ЛП)

Он был отвратителен, пугающ, шокирующ, бесстыден — а также свиреп, могуч, суров, обладал смертоносной, дерзкой красотой, от которой у Эллы перехватывало дыхание. И он был её. Он был связанной парой Эллы, её будущим мужем, отцом её детей…
Её дрожащая рука потянулась вверх, чтобы коснуться его покрытой шрамами щеки, и тут же получила быстрый, змеиный лизок чёрного языка по пальцам. Элла ахнула, сморгнула подступающие слёзы и проскользнула пальцем между этих приоткрытых губ.
  
— Великолепный орк, — промурлыкала она, не сводя с него глаз, говоря свою правду, пока Натт беззастенчиво сосал её палец, обвивая его языком. — Ты самое волнующее создание на свете, Наттфарр из клана Гриск. Боги, я просто хочу прижать тебя к земле и трахнуть.
Шокирующие слова сорвались с её губ без малейшего колебания, вызвав внезапную волчью ухмылку на губах Натта. А затем его рука стремительно метнулась к шкатулке, когтистые пальцы схватили и нашли…
Его. Толстое, круглое золотое кольцо, для этого места. И когда Натт поднял его перед Эллой, вопросительно изогнув брови, она охотно взяла его, а затем потянулась под его килт и извлекла его наружу.
И пока она скользила кольцом по его длине, их глаза оставались сцепленными, безмолвно говорящими, удерживаемыми на этой правде. Оно скрепляет клятву пары, — сказал Натт, и в этом был смысл, которого Элла тогда не знала — но теперь она знала, и почему-то это действительно ощущалось как ещё одна правда, ещё одна клятва, когда она надвинула его вплотную к основанию, а затем протащила эти тяжёлые яйца сквозь него, прижав своё золото вплотную к его паху. Её орк, с гордостью носящий её кольцо на той части себя, которая отныне и навсегда будет принадлежать только ей.
И внезапно показалось правильным, что Натт не взял её здесь, в тайне, где никто не мог их видеть, — а вместо этого схватил свою лампу и вывел Эллу, обнажённую до пояса, из комнаты. В коридор, где он закинул тёплую руку ей на плечо, его тёплая ладонь опустилась, чтобы обхватить её грудь. Оставив другую — проколотую — полностью обнажённой, торчащей, голодной.
При виде первого же орка, шагающего по коридору им навстречу, Элла почувствовала, как её шаги запнулись, нахлынул старый знакомый стыд — но рука Натта была тёплой, его тело сильным и близким, его глаза полыхали нескрываемой гордостью, когда он кивнул орку и пробормотал приветствие; его голос был хриплым, тёплым, торжествующим.
И этого, внезапно, оказалось достаточно, чтобы Элла держала голову высоко поднятой, а шаг был твёрдым, пока мимо проходили другие пялящиеся орки. Пока они с Наттом приближались к тому, что должно было быть залом для сборов, судя по значительному шуму, доносившемуся оттуда, и множеству орков, вываливающихся из дверей; казалось, они все говорят и смеются одновременно.
Орки легко расступались перед Эллой и Наттом, хотя многие из них замолкали, их взгляды скользили к обнажённой груди Эллы — но Элла смотрела только на Натта, на вспыхивающую гордость в его глазах, и подавляла шёпот неловкости и стыда. Она была Эллой из клана Гриск, и почему она не должна одеваться так, чтобы радовать свою прекрасную, голодную пару? Почему она не должна одеваться так, чтобы радовать себя?
Это была новая мысль, но внезапно она показалась удивительно правильной; Элла обратила внимание, возможно, впервые, на то, с какой лёгкостью она сейчас двигалась, на свободу своих рук и ног. На отсутствие какого-либо стеснения, на прекрасно выкованное золото повсюду, дразнящее и шепчущее при каждом движении. На просторы её обнажённой кожи, готовые к прикосновениям, поглаживаниям в любой момент.
Правда этого, казалось, ещё больше развеяла стыд, и, возможно, как раз вовремя, когда они вошли в переполненную, шумную комнату — а затем рот Эллы приоткрылся, и все остальные мысли растворились в небытии, потому что даже после Пира Натта она никогда не видела подобного праздника.
Здесь был бой барабанов и танцы, игры и состязания, спарринги и борьба. В одном углу возвышалось то, что казалось горой еды, включая несколько целых кабанов и множество бочек вина и эля. Здесь должны были быть сотни орков, все они смеялись, кричали и праздновали одновременно; шум был почти оглушительным, соревнуясь с барабанами и создавая грохочущий, будоражащий сердце хаос.
И посреди всего этого были орки, предающиеся наслаждениям. Не только у стен и в тёмных углах, но и в центре комнаты были сдвинуты скамьи, и на них происходило нечто, соперничавшее с тем, что Элла видела в общей комнате Скай. Орки извивались и тяжело дышали вместе, кто-то брал, кто-то отдавал, используя рты, руки и голые, выставленные напоказ зады.
И — Элла едва не поперхнулась — там были даже Гримарр и Джул. Высокая, глубоко беременная, совершенно обнажённая фигура Джул восседала на коленях Гримарра; её обнажённые бёдра медленно поднимались, обнажая массивный, блестящий от влаги орочий член, глубоко погружённый между её ног.
Благие боги. Элла внезапно не могла пошевелиться, но Натт рядом лишь рассмеялся, его коготь нежно дразнил её торчащий сосок.
— Вот тебе ещё один урок, девочка, — промурлыкал он ей на ухо. — Как оказать честь своей паре, взяв его на глазах у всех его братьев. Хочешь попробовать это со мной?
Хотела ли она. И пока Элла смотрела, как Джул опускается вниз, выгибая спину, в то время как эта массивная толщина скрывается глубоко внутри, пришло дрожащее, горячее осознание того, что, возможно, она хотела бы попробовать. Вернее, она хотела.
Во рту у Эллы пересохло, по телу бегали мурашки, лицо горело — но глядя на Натта, на свою суровую, бесстыдную пару, она чувствовала лишь дикую, отчаянную жажду, бьющуюся всё громче с каждым оглушительным ударом барабана. Она была Эллой из клана Гриск. И она хотела свою пару, тосковала по нему, нуждалась в том, чтобы выставить его красоту и силу на всеобщее обозрение.
Поэтому она дрожащей рукой схватила его ладонь, крепко сжав — а затем повела его сквозь толпу наблюдающих орков прямо к ближайшей свободной скамье. Лишь повернувшись, чтобы посмотреть на Натта, когда они дошли, впитывая удивление, тепло и пылающий голод в его наблюдающих чёрных глазах.
Но Натт не двигался, он ждал, дерзкий зверь, и медленно облизывал губы своим длинным чёрным языком. И Элле внезапно, с силой напомнило об их первой совместной ночи, о его дразнящих словах и сладких, терпеливых поцелуях. Теперь мы получим это. Поцелуй меня. Почувствуй, как я жажду наполнить тебя.
Язык Эллы высунулся, чтобы облизать губы, её глаза скользнули вверх и вниз по прекрасной фигуре Натта, впитывая его. И когда её руки наконец потянулись к его широким, покрытым мехом плечам, толкая его вниз, он не сопротивлялся, лишь тяжело опустился на скамью, глядя на неё жадными, потрескивающими глазами.
Оседлать его, найти путь в безопасность его тепла было легко. Её руки скользнули на заднюю часть его шеи, голова склонилась, чтобы вдохнуть тёплый, восхитительный запах. В то время как он делал то же самое с ней, его дыхание было тяжёлым, жёстким, глубоким, как будто он тоже тонул, потерявшись в силе этого момента — пара, вместе, наконец-то.
Его бёдра под ней раздвинулись шире, разводя её ноги ещё дальше поверх него, но их всё ещё разделяли два слоя одежды — по крайней мере, до тех пор, пока Элла не почувствовала, как рука Натта дёрнула за её килт. И внезапно кожа полностью спала — и Элла оказалась совершенно обнажённой, оседлавшей орка на празднике. Её ноги широко раздвинуты, голый зад полностью выставлен напоказ, набухший влажный жар заметно, отчаянно пульсировал в поисках облегчения.
  
Шок и стыд вернулись снова, обрушившись на Эллу с яростной силой; ей стоило огромных усилий удержаться от того, чтобы не вскочить и не убежать — но внезапно тёплые руки Натта оказались здесь, на её горящем лице, заставляя встретиться с его ошеломлёнными чёрными глазами.
— Ты делаешь мне честь, моя храбрая девочка, — выдохнул он. — Ты делаешь честь своей паре, когда демонстрируешь свой голод на глазах у всех. Ты делаешь мне честь, когда ты обнажена, привязана по запаху, истекаешь влагой ради меня. Ты делаешь мне честь, когда… — он опустил одну руку и скользнул пальцем между её ног, заставив её влагу безумно сжаться вокруг него, — …ты выставляешь напоказ своё сладкое пухлое лоно для меня и показываешь, что единственный запах на нём, единственное семя в нём — мои.