Наследница и Орк (ЛП)

Но нет, это просто означало, что настала очередь Эллы, её черёд целовать и пробовать на вкус в ответ, исследовать этот тёплый, податливый рот своим собственным. И сделать то же самое внизу: принять мягкий нажим его пальцев, быть открытой и податливой для них, приветствовать их, когда они медленно, целенаправленно погрузились обратно внутрь, и этот огромный, великолепный язык сделал то же самое.
  
Боги, как же это было хорошо. Это казалось таким лёгким, правильным, и тем более когда Натт проникал всё глубже: его язык касался её горла, а пальцы внизу погрузились до самого основания. Этого было почти достаточно, чтобы оторвать её от пола, но шансов упасть не было, не тогда, когда его язык и пальцы были заперты внутри неё, крепко удерживая её на месте.
Когда Натт наконец отстранился, разорвав поцелуй, Элла обнаружила, что ей жарко, всё тело дрожит, а глаза прикованы к этому рту. И её рука, которая не прикасалась к нему всё это время, казалось, поднялась сама по себе, коснувшись его губ. Дотрагиваясь до орка, добровольно, но ошеломлённые тёмные глаза этого орка дрогнули при контакте, его губы приоткрылись, а чёрный язык выскользнул наружу, чтобы свернуться вокруг её пальцев.
Проклятье. Не может быть, чтобы орк — орк, делающий это, — возбуждал до такой степени, но затем пальцы этого орка между её ног медленно выскользнули из неё, покинув её полностью. Снова бросив её юбки, оставив её тяжело дышащей и нетронутой, в то время как — Элла издала пронзительный вздох — он поднял эти пальцы, всё ещё блестящие от её влаги, и засунул их глубоко в свой собственный рот.
Он смотрел на неё, пока делал это; его глаза стали жёсткими и вызывающими, пока он сосал с нарочитым намерением. Пробуя её на вкус, желая попробовать её на вкус, выпивая её до дна — а затем он медленно поднёс эти самые пальцы ко рту самой Эллы, проталкивая их внутрь. Теперь они имели вкус его и её — странная смесь солёного и сладкого; ещё более странная близость проскользнула между их встретившимися взглядами. Грубая, земная и непристойная; разделяя поцелуи, соки, пальцы, сдирая невинность Эллы по кусочкам, причиняя мучительное наслаждение.
— Ты готова, девочка? — прошептал Натт. — Примешь ли ты теперь мой язык глубоко между своих ног?
Хриплый стон сорвался с губ Эллы, и её ответный кивок был мгновенным, без тени сомнения. Но Натт всё ещё ждал, вздёрнув чёрные брови, и Элла судорожно глотнула воздуха, заставляя себя заговорить.
— Да, — прохрипел её голос. — Очень хорошо, я согласна.
В награду она получила одобрительный блеск этих белых зубов, а затем внезапно почувствовала, как его большие руки обхватили её за ягодицы. А потом он поднял её с пола целиком — легко и непринуждённо, словно она ничего не весила.
— Храбрая девочка, — пробормотал он; его огромная твёрдая туша внезапно оказалась слишком близко — и она двигалась, шагала, несла её через всю комнату. Туда, где стояла старая обитая тканью кушетка, прямо перед самым большим окном домика; Натт осторожно опустил Эллу на неё, а затем сам опустился на пол перед ней. Орк, стоящий на коленях между её ног, смотрящий на неё снизу вверх, его лицо, суровое и покрытое шрамами в пятнистом лунном свете.
— Ты должна говорить, девочка, — сказал он, когда она почувствовала обе его тёплые руки на своих голых лодыжках. — Ты должна говорить, если я рассержу тебя или причиню тебе боль. Ты пообещаешь мне это.
Его руки ждали на её лодыжках, его чёрные глаза блестели. И смела ли Элла давать ещё какие-либо клятвы этому орку, который явно имел обыкновение помнить их до конца своих дней — но его руки не двигались, почему его руки не двигались, и Элла сглотнула, чувствуя, как кивает головой.
— Да, — сказала она. — Да, очень хорошо. Я обещаю.
Снова блеснули белые зубы, когти одобрительно скользнули по косточке на лодыжке.
— Хорошо, — сказал он, когда обе руки начали медленно, целенаправленно скользить вверх. — Я ловлю тебя на слове, девочка.
Элла в этом не сомневалась; её голова снова дёрнулась в кивке, во рту пересохло. Её глаза были прикованы к этому шокирующему зрелищу: орк, стоящий на коленях между её ног, задирающий её перепачканные грязью юбки. Обнажая её икры, её колени, её бёдра, раздвигая ей ноги по пути, и Элла дрожала под его руками, пока он продолжал подниматься всё выше и выше, задирая юбки…
И на этом этапе, как Элла теперь знала из своего опыта с Альфредом, Натт должен был наклониться вперёд, подсунув лицо под край её юбок, скрывая неподобающие действия от её невинных глаз. А затем последовало бы лёгкое, дразнящее прикосновение языка — волнующий, идеальный удар по чувствам, и Элла хотела почувствовать это снова, отчаянно нуждалась в том, чтобы почувствовать это снова…
Но Натт этого не делал. Пока нет. Натт продолжал скользить руками вверх, тепло и собственнически огибая её обнажённые бёдра и ложась поверх плотной ткани её корсета. А это означало — Элла почувствовала, как задыхается, как её всю пробирает дрожь, — что он раскрывал её. Скомкав её юбки высоко над талией, оставляя всю её нижнюю половину — все её самые сокровенные, смущающие части тела — открытыми для воздуха и его наблюдающих, голодных глаз.
И Натт смотрел. Не двигаясь, не прикасаясь, пока нет — просто смотрел. Его чёрные глаза неотрывно наблюдали, что открылось между раздвинутыми ногами Эллы, и она чувствовала — могла слышать — как её бесстыдное тело сжимается, подёргивается, истекает влагой на виду у этих наблюдающих орочьих глаз.
Эти орочьи руки снова скользнули вниз по её ногам, до самых лодыжек, и сбросили её испачканные грязью туфельки на пол. Затем он приподнял её за лодыжки, поставив её ступни на край кушетки. И если Элла думала, что была обнажена до этого, то это было нечто совершенно иное, это было всё её сокрытое естество, распахнутое настежь — без сомнения, самая распутная, самая унизительная вещь, которую она когда-либо делала в своей жизни…
Но эти орочьи глаза снова смотрели в её глаза, эти брови были вздёрнуты, снова призывая её говорить. И когда она промолчала, орк — Натт — подался вперёд, раздвигая её бёдра ещё шире, мягко, но неумолимо…
— Посмотри, как ты открыта, девочка, — пробормотал он низким, хриплым голосом. — Посмотри, какая ты мягкая и влажная для меня. А теперь, чего ты желаешь дальше?
Он снова смотрел на зрелище, которое открыл между её ног; его глаза были голодными и пугающе бесстыдными, словно они и вправду хотели это видеть — обнажённую, набухшую влагу Эллы, безумно содрогающуюся и сочащуюся для его глаз. И хотя она, возможно, могла бы признаться себе, что хочет его, заставить себя произнести это вслух, орку, даже если она лежала раскинув ноги на кушетке, а он стоял на коленях между её бёдер…
— Говори, девочка, — сказал Натт более жёстким голосом, его взгляд снова вернулся к её лицу. — Что отняло твой голос?
Мысли Эллы внезапно заметались, перескакивая с матери на Альфреда, затем на отца, лежащего холодным, бледным и безмолвным в гробу. А затем на этого проклятого адвоката, зачитывающего это проклятое завещание: шесть месяцев на то, чтобы выйти замуж за человека с положением — графа, барона, герцога или их предполагаемого наследника…
Но вот рука Натта легла на щёку Эллы. Он приподнялся на коленях, его глаза оказались на одном уровне с её, и боги, какой же он был огромный, и боги, как же он был близко, и его глаза, его глаза…
— Чего ты желаешь? — настаивал он. — От меня.
Элла судорожно глотнула воздуха, глядя в эти чёрные глаза. Чего она желала от него? Его силы, его уверенности? Его огромного, прекрасного тела? Его объяснений, его извинений за то, что он исчез без единого слова на столько лет?
  
— Твой… твой язык, — услышала она свой запинающийся голос, потому что, возможно, это была единственная правда, на которую можно было опереться в этот момент. И это была та самая правда, которую Натт явно хотел услышать, потому что его глаза вспыхнули жаром, а эти большие орочьи руки крепко сжали её кожу.