Наследница и Орк (ЛП)
Взгляд Эллы отчаянно метнулся через плечо, но людей пока не было видно — и это ведь всего на неделю, от силы. Крошечная, жалкая доля ее жизни. И разве это будет так уж ужасно — поддаться неделе тайной дикой распущенности, перед тем как на всю жизнь оказаться в публичных оковах своего брака? Неужели Элла не могла подарить Натту это, хотя бы как часть его мести, после всего, что Альфред делал с ним годами?
Она проглотила страх, тревогу, стыд — и почувствовала, что кивает, кивает.
— Очень хорошо, Наттфарр из клана Гриск, — прошептала она. — Я согласна.
Но глаза Натта, устремленные на нее, по-прежнему оставались жесткими, насмешливыми и необъяснимо злыми.
— Не лги мне, глупая женщина, — прошипел он. — Ты не желаешь быть в моей власти. Ты не желаешь, чтобы я обнажил тебя и пометил перед моими братьями. Ты не желаешь принадлежать орку, у которого нет ни богатства, ни положения, и который потерял все, что имеет значение!
Под конец он почти кричал, Натт кричал на нее, его глаза вспыхивали мукой и яростью. И Элла не могла думать, не могла дышать, могла лишь смотреть на его огромную угрожающую фигуру и дрожать от нарастающих звуков приближающихся людей.
— Н-но, — услышала она свой тонкий голос, — ты же мой друг, Натт.
Очевидно, это было совершенно не то, что следовало говорить, потому что ярость в глазах Натта, казалось, разгорелась лишь сильнее.
— Ах, твой друг, — выплюнул он. — Твой питомец. Я не имею значения. Я не настоящий. Я тосковал по тебе все эти пустые годы, я мечтал о тебе во тьме, и когда, наконец, я снова прихожу к тебе, от тебя несет им!
Элла едва улавливала смысл, ее взгляд то и дело металcя за спину, охваченная внезапным, скребущим, жалким страхом.
— Я… я не знала, — пролепетала она. — Я думала, ты мертв.
— А теперь, когда ты знаешь, что это не так, ты желаешь сделать меня своим питомцем и отдать всё, что ты обещала мне, ему? — парировал Натт; его голос был жестким, горьким, яростным. — Этому человеку? Из всех людей?
Альфреду. Альфреду, который охотился на Натта и разрушал его жизнь целых девять лет, и Элла отчаянно боролась за воздух, за мысли.
— Я… я не… — выдавила она. — Я сдержала клятву. Я отдала тебе свою девственность. Я осталась с тобой, когда ты был ранен, даже после того, как ты меня похитил. Я здесь, Натт. Я хочу этого, и я… я докажу тебе это. Пожалуйста, Натт.
Она бросила еще один испуганный взгляд через плечо; ее сердце стучало так громко, что она его слышала, а тяжелые шаги людей раздавались еще громче…
Как вдруг появился… Бирн. Он переступал через небольшой уступ, направляясь к ним с обнаженным, сверкающим мечом и собакой, привязанной на поводок к его поясу. И пока Элла смотрела, его рука метнулась к поясу и отцепила поводок, и собака бросилась прямо на них так быстро, что превратилась в маленькое коричневое размытое пятно…
— Стоять! — закричал он; его голос разнесся над деревьями. — Немедленно!
Элла вздрогнула и уставилась на него, застигнутая врасплох — но тут горячая, мощная рука Натта сжала её руку и потащила к скале. К высокой, неровной расщелине сбоку, едва ли достаточно широкой, чтобы протиснуться внутрь…
Но Натт рывком протащил ее сквозь нее, и внезапно Элла погрузилась в кромешную тьму. Настолько черную, что там не было ничего, лишь ощущение твердого плоского камня под сапогами, прохладный воздух, щекочущий кожу, крепкая хватка сильной руки Натта на ее ладони — а затем звук яростного лая собаки позади них, диким и пронзительным эхом разнесшийся в воздухе.
Натт даже не колебался, а просто продолжал двигаться. Таща Эллу за собой в полной темноте, сворачивая то в одну, то в другую сторону. Увлекая ее в Гору Орков, все глубже и глубже, петляя и поворачивая, в кромешной тьме и опасности; она никогда не спасется, только не отсюда…
Но собачий лай затих, постепенно растворившись в тишине — а затем, после резкого поворота в сторону, прохладный сквозняк словно переменился, стал теплее, спокойнее. И теплые руки Натта обхватили уставшее тело Эллы, притягивая ее к себе — а затем он толкнул ее вниз, на что-то плоское и мягкое. Кровать.
— Хочешь доказать это, женщина, — прошипел голос Натта, — тогда докажи.
Докажи. Элла судорожно хватала ртом воздух, ее сердце все еще бешено колотилось, лихорадочные мысли силились поспеть за происходящим — она внутри Горы Орков, докажи это, докажи это — и по крайней мере, здесь было темно, они, казалось, были одни, люди не посмеют последовать за ними сюда. И Натт был здесь, докажи это, он заслужил это, Альфред, похищение, месть…
Руки Эллы словно сами собой принялись искать Натта, находя его теплое тело, всё еще массивно и напряженно стоявшее рядом с кроватью. Но когда она дернула раз, а затем еще раз, он наконец поддался; его огромная фигура тяжело опустилась на кровать рядом с ней в темноте. Но не касаясь ее, не двигаясь, не говоря ни слова.
Он должен был, он должен был… и в порыве отчаянной смелости Элла сбросила сапоги, а затем потянулась, чтобы нащупать руку Натта в кромешной тьме. И не успев до конца осознать, что делает, она задрала свою ночную сорочку и раздвинула ноги — а затем прижала его большую теплую руку к своему голому бедру.
Повисла сдавленная, прерывистая тишина, нарушаемая лишь отчаянным, тяжелым дыханием Эллы, в то время как огромная фигура Натта оставалась совершенно неподвижной рядом с ней — но затем, о хвала богам, его рука пошевелилась. Крепко сжавшись на голом бедре Эллы, а затем заскользив вверх с медленной, обдуманной решимостью.
Это было восхитительно, это было истиной в хаосе, это Натт говорил, что он здесь, Элла здесь, они могут это сделать. И даже пока эта рука продолжала скользить вверх — орк раздевал ее в незнакомой темной комнате в пугающей Горе Орков, — оставалось лишь чувствовать это, задыхаться от этого; предательское тело Эллы выгибалось навстречу его прикосновениям. Желая большего, умоляя о большем, в то время как эта сильная, мучительная рука скользнула не между ее бедер, как она, возможно, хотела бы — а скорее по изгибу ее бедра, ее талии, сдвигая грязную ночную сорочку всё выше, и выше, и выше.
— Как только эта вещь покинет тебя, девочка, — прошипел Натт, когда его рука скользнула к её обнажённой груди, коротко и по-хозяйски сжав её, — ты больше никогда не будешь одеваться так, как леди, в моей горе. Ты будешь одеваться только так, как пожелаю я.
Он помедлил, ожидая, возможно, снова давая Элле возможность отказаться, сбежать — но она почувствовала, как кивает и вскидывает руки над головой. Снова давая ему разрешение забрать это, сделать это, пожалуйста — и он так и поступил; издав низкий, хриплый рык, он рывком стянул с неё сорочку через голову, оставив её совершенно голой и беззащитной в чужой темноте.
Но Элла доказывала ему это, и его большая рука уже снова поглаживала её спереди, скользя гладко, широко и жадно. Почти так, словно он заново открывал её для себя, заново изучал её, и её неистовое, измождённое, предательское тело, казалось, могло лишь приветствовать это, возможно, даже упиваться этим. Задыхаясь и подёргиваясь само по себе, подаваясь навстречу каждому дразнящему прикосновению этой тёплой скользящей руки, чувствуя, как её кожа вспыхивает и покрывается мурашками в тех местах, где она проходила.
И когда эта рука наконец скользнула между её уже дрожащих бёдер, Элла судорожно вздохнула и широко раздвинула ноги. Принимая его между ними, возможно, даже умоляя его поискать там — и она громко застонала, когда он это сделал, когда эта рука медленно и целенаправленно скользнула по её изгибам, накрывая тесно, жадно и горячо.
— В моей горе, — хрипло прошептал он ей на ухо, — это будет моим, чтобы я делал с этим всё, что пожелаю. Открывал и использовал, как пожелаю.
И о, он уже делал это. Эти сильные пальцы скользнули по её набухшим губам, а затем осторожно, нежно раздвинули их. Ровно настолько, чтобы он смог протолкнуть палец между ними, слегка погружаясь внутрь — и Элла дёрнулась бёдрами и застонала, о блядь, как же хорошо, когда он скользнул глубже, сильнее, полнее.