Кулачные бои в легком весе

Я нагнулась к нему и сказала:
— Ты должен мне десятку.
Вокруг ринга уже вовсю махали кулаками: констебли попытались разогнать собравшихся. Толпа колыхалась, то распадаясь, то сливаясь вновь, будто стая скворцов.
Коротышка ирландец похлопал Мейсона по здоровой щеке:
— Очнись, Джем!
И тот вдруг открыл глаза. Увидев меня, он снова улыбнулся и сказал:
— Громила хорошо тебя научил, Энни Перри.
  
— Я же цыганка, Джем, — ответила я. — Мы все способны драться… и забрать твои деньги.
— Теперь-то ты меня поцелуешь? — спросил он.
— Ладно, так и быть, — ухмыльнулась я. — Но сначала получу свою десятку.
Толпа скандировала мое имя, а констебли молотили дубинками направо и налево, чтобы прогнать людей с дороги. Джейни кричала мне, чтобы я шла к ней, но ирландец сказал:
— Пойдем-ка в шатер… Давай, девчушка.
Толпа снова радостно загудела, когда Джем встал и встряхнул кулаками. Мужчины кричали:
— Да тебя девка отделала! Стыдись, Задира! — Но он только смеялся в ответ.
В палатке Джем утерся, натянул рубашку и сказал:
— Лучше отдай ей все, что у нас есть, Пэдди.
И Такер, открывая денежный ящик, заныл:
— Ты же не отдашь ей всю выручку, Джем! У нас тут в любом случае десятки, наверное, не наберется. К тому же она девчонка. И поединок был нечестный: ты не дрался! Это просто расточительство, Джем! Она же цыганка, она нас околдовала!
Но Джем с улыбкой ответил:
— Все честь по чести, Пэдди. Удар с левой был просто убойный. — Он обернулся ко мне: — Такое еще никому не удавалось, Энни Перри. Вот и маленькая зарубка на шеке. — Он коснулся уже запекшейся крови на ссадине.
— Значит, поцелую тебя как следует, — пообещала я, и он рассмеялся.
Потом мы посмотрели друг другу в глаза, он обнял меня, а я положила ладонь ему на затылок, притянула его к себе, и мы поцеловались. И это было лучше, чем выиграть целую тысячу поединков.
— Ну вот! Теперь они еще и целуются! — взвыл Пэдди.
Я сказала Джему:
— Можешь оставить себе деньги, мальчик.
— Какая славная девушка! Настоящая христианка! Честь ей и хвала! — забормотал Пэдди.
— Ты честно их выиграла, Энни, — возразил Джем.
— Ты и правда не дрался со мной, я знаю. Но я тебя вырубила, так что не забывай об этом, когда захочешь повидаться снова.
— Я зайду в «Чемпион», — пообещал он.
Он обнял меня крепко-крепко, как делал Большой Том, когда я была совсем маленькой. И, как ни странно, я и правда вспомнила отца и его длинные сильные руки. Джем посмотрел мне прямо в глаза и сказал:
— Мы можем пойти дальше вместе, ты и я, Энни Перри.
Снаружи донесся какой-то шум, и я услышала рев Билла:
— Это моя дочь, и я должен убедиться, что эти джентльмены обходятся с ней подобающим образом!
— Оставь ее в покое, Билли! Она пошла за твоими деньгами! — увещевала в ответ Джейни.
Мы вышли на улицу и увидели, как парочка бобби пытается не дать Биллу снова взобраться на ринг. Публика между тем начала расходиться под палящим послеполуденным солнцем.
Коротышка Пэдди подбежал к полицейским и сказал:
— Все хорошо, констебли. Этот джентльмен — наш друг.
— Где моя Энни? — спросил Громила.
— Я здесь, Билл, — откликнулась я.
Он прищурился, вглядываясь, и всем стало ясно, что зрение ему изменяет. Потом Перри вытянул руку и нащупал меня. Когда его большие грубые пальцы коснулись моего лица, он произнес:
— Солнце меня, конечно, ослепило, Энни, но я тебя видел. И видел, как ты отлично врезала ему сбоку.
Пэдди положил руку Биллу на плечо и сказал:
— Мистер Перри, меня зовут Патрик Такер, я агент спортсменов. Можно я угощу вас пивом и мы обсудим одно небольшое деловое предложение?
Джейни подошла ко мне:
— Ты забрала у него деньги?
— Нет, Джейни, — ответила я. — Пусть оставит их себе.
— Энни, без них нам крышка, — предупредила она.
И тогда я сказала:
— Джейни, я только что встретила мужчину, за которого выйду замуж.
Толпа уже почти совсем рассеялась: одни отправились смотреть представления, другие вернулись в пивную палатку; Джейни ушла вместе с Биллом, Пэдди и Кэпом. Джем сел рядом со мной на дощатый помост перед балаганом, греясь под послеполуденным солнцем.
Он выглядел тихим и задумчивым. Взяв меня за руку, он сказал:
— На всем белом свете я не встречал никого прекраснее тебя, Энни…
И мне это понравилось. А еще мне нравился крошечный шрам на щеке, который я ему оставила.
Я рассказала ему, что учусь читать и собираюсь пойти в школу, а он поведал, что на мою десятку намерен раздобыть настоящий фургон и пару крепких пони, чтобы ездить по ярмаркам. Еще он был кузнецом, а это вполне почтенное ремесло.
Ярмарка затихла, артисты и музыканты начали собираться в путь — это был последний день Ламмаса. Я сидела довольная, держась за руки с Джемом, и чувствовала себя счастливицей, умницей и красавицей.
Вдруг на дальнем конце поля краем глаза я заметила фигуру человека, стоявшего возле чахлой ивы между двумя палатками. Он смотрел в нашу сторону с дальнего края пыльного утоптанного участка земли. Едва заметив этого мужчину, я поняла, что он смотрит прямо на нас. Он был в черном плаще и старомодной треуголке.
  
Глава тринадцатая
 
Школа для бедных разместилась в каменном доме, где раньше находилась контора хлеботорговца. Два месяца рабочие чистили стены снаружи и ремонтировали здание внутри, установив в самой большой комнате красивые сосновые двери, парты и школьную доску. Удобства располагались в маленьком кирпичном строении за домом и были подсоединены к новой канализации, недавно проложенной для домов на холме над Типтоном.
За работами наблюдали сестры Уоррен вместе с отцом, которому после множества визитов к окрестным богачам удалось найти деньги на аренду и перестройку, а также на скромное жалованье для двух новых учительниц. Каждый благотворитель внес небольшую сумму, и вместе с вложениями приходского совета и самой церкви денег хватило на открытие школы.
Преподобному Элайдже Уоррену даже удалось убедить сэра Эндрю Уилсона-Маккензи и братьев Бэтчей, Джеремайю и Джозайю, что в их же интересах позаботиться об образовании детей из бедных семей. Он утверждал, что недавние забастовки и беспорядки в городе — следствие невежества бедняков и отрыва их от Слова Божьего. Живущие в нужде всегда будут жертвами крамольных идей радикалов, пока обретаются во тьме и пустоте в отрыве от слова Его, уверял преподобный. И пока бедняки не научатся читать, они так и будут прозябать в этой тьме. И лучше всего начать с детей. Переписка с лондонским епископом убедила Уоррена, что детский труд в шахтах и гвоздарных мастерских вскоре ограничат более строго. За прошедшие месяцы Элайджа немало времени провел за чаем в домах заводчиков, убеждая их в том, во что истово верил сам: надлежащее христианину попечение о бедных — ключ к тому, чтобы не допустить революции.
— Они должны понять свое место в установленном Богом миропорядке, — говорил преподобный. — Следует отдавать кесарю кесарево, а Богу Божье.
Элайджа справедливо предположил, что наибольший отклик его рассказы о нищете и грехах, переполняющих улицы и переулки города всего в паре миль от изящных портиков новых усадеб, найдут у дам. Сильнее прочих была тронута леди Уилсон-Маккензи из Ардли-холла, потрясенная недавним ограблением и совершенно убежденная в том, что христианский долг ее мужа состоит в заботе о бедняках прихода.
Преподобный Уоррен также упомянул, что в других частях региона нонконформисты, квакеры и методисты уже строят жилье и школы для рабочих и предлагают сократить рабочий день и повысить оплату. Даже католики в Бирмингеме организовали для бедняков воскресные школы и вечерние классы чтения Библии.
  
Братья Бэтчи сами были баптистами, но согласились поучаствовать; Джеремайя посчитал, что новые технологии в литейной промышленности уже в ближайшем будущем потребуют знания арифметики, а значит, нужны работники, умеющие читать и писать. Отец Бэтчей тоже когда-то работал в литейном цеху, но сумел выбиться в люди, потому что мать научила его читать. Из гвоздарей Бэтч-старший вскоре поднялся до владельца литейного цеха и фабриканта железных изделий, а потом построил в двух милях от порта прекрасный дом, возвышающийся над заводом, носящим теперь имена его сыновей.