Цветы в Пустоте (СИ)
После, уже вечером, Аргза без стука возник в его комнате и прежде, чем тот успел что-либо спросить, быстро вложил ему в руки футляр, при виде которого у Сильвенио неверяще распахнулись глаза.
— Тебе подарок. Не от меня, но это поправимо.
Лиам прижал футляр к груди, как самое дорогое сокровище, не прерывая зрительного контакта.
— Вы были на Эрлане, — его голос заметно дрогнул от волнения. — Этот материал… оттуда, я знаю…
— Я был там, да. Но не на твоей Эрлане. На другой. И этот подарок тебе передал тот, кто лучше всех тебя знает, так что давай открывай, мне тоже интересно, что там такое.
— Вы поэтому на меня… злились сегодня? Потому что видели там, на другой Эрлане, что-то такое, что вам не понравилось, а я каким-то образом это вам напомнил?
Ох уж этот невыносимый всезнающий умник. Как он жил раньше без этого зануды?
— Открывай уже.
Сильвенио открыл. В футляре оказался упакован одиночный цветок в узком горшке, с изумрудным стеблем и ярко-оранжевым закрытым бутоном. Сильвенио медленно выдохнул и бережно поставил цветок на стол.
И тогда оранжевый бутон распустился сам собой, а Сильвенио вдруг застыл, как загипнотизированный. Спина у него была очень прямая, и Аргза, подойдя ближе, бездумно провёл по ней ладонями.
— Он… он поёт, сир…
Он повернулся к Аргзе, и тот увидел, как по его лицу текут слёзы. Вот же глупый маленький птенец.
— Ты же у нас теперь не плачешь, вроде? Парень-кремень, а? — пират сел на кровать и потянул его за руку на себя.
Сам он ничего такого не слышал — цветок, похоже, пел где-то на телепатическом уровне. Но, видимо, пел он о чём-то таком очень хорошем, потому что Сильвенио тихо прижимался к нему, сидя на его коленях и обнимая его за шею.
— Это от счастья. Я думаю, в этом случае можно, — Аргза почувствовал его мокрую от слёз улыбку на своей шее, и почему-то от этого ощущения по коже побежали мурашки. — Он… он поёт о доме… О том, что нас всех где-то ждут… о том, что всегда есть тот, кто любит нас… о том, что каждый ребёнок рано или поздно вернётся назад… Хотите, я покажу вам? Дам вам услышать?
Аргза с усмешкой кивнул, и холодные тонкие пальчики тут же приникли к его вискам.
И он услышал.
Цветок действительно пел, хотя Аргза не сказал бы, что это был настоящий человеческий голос. Скорее, это было больше похоже на мелодию, но мелодию не бессловесную. Аргза в самом деле различал слова, причём слова своего родного языка.
"О том, что каждый ребёнок рано или поздно вернётся назад." Аргза закрыл глаза, вслушиваясь. Он вспомнил свою собственную мать: она не особенно о нём заботилась, да это и не было в традиции у варваров; она выгнала его из дома, как только он стал достаточно взрослым, чтобы самостоятельно добывать себе еду; он даже не слишком-то помнил её лицо. Нет, цветок пел не о ней, совсем нет. Он пел, скорее, о некой всеобщей Матери. Той, которая будет ждать своих детей всегда, которая примет их в свои объятия, когда они, дети, уже старые и испорченные её дети, придут к ней после своего долгого-долгого пути, усталые, измождённые…
"Отдохни," — пели звёзды голосом оранжевого цветка, звёзды над Архаглом из его детства.
Я не устал, возражал он и сам себе не верил.
"Ты прощён," — пел далёкий огонёк, мерцающий в бесконечной темноте, и оранжевый цветок качал лепестками в такт.
Я не нуждаюсь в прощении, говорил он и старался не замечать неуместное чувство, коварным теплом пробирающееся под рёбра.
"Тебя ждут дома, несмотря ни на что," — пело небо, синее, как на Старой Земле, невообразимо синее.
У меня его нет, вздыхал он отстранённо и понимал, что это не так.
"Тебя любят, каким бы ты ни был," — пели ему чьи-то удивительно знакомые лучистые глаза цвета того самого неба.
— Спасибо, — произнёс он вслух и не нашёлся, что ещё он может сказать.
— Сир…
Он моргнул, с трудом возвращаясь в реальность. Реальность, к слову, смотрела на него этими самыми небесными глазами — донельзя удивлёнными. Щекам почему-то было теперь так же мокро, как и шее. Неужели маленький плакса ещё и слёзы об него вытер?
— Вы плачете, сир…
Изумление в его голосе было настолько неподдельным, что Аргза недоверчиво моргнул. И правда: влага каким-то образом скопилась и в его собственных глазах. Он бы не назвал это словом "плакать", скорее, глаза его действовали абсолютно независимо от мозга. Но Сильвенио смотрел на него так, как будто он был каким-нибудь диковинным зверем из сказок — грёбаным единорогом, ага — и Аргза не стал ничего говорить. Такой взгляд, пожалуй, даже стоил того, чтобы позволить своим слёзным железам немного протечь. Песня всё ещё звенела в его голове — и где-то под кожей, в глубине груди.
— Я… вы… честно говоря, я не знал, что вы на это способны, — Лиам светло ему улыбнулся и поцеловал в щёку.
— О? Так мы разобрались с вопросом про бездушного монстра?
Сильвенио потёрся об него носом, как кот, и это было необыкновенно приятно.
— Да, сир. Я думаю, разобрались.
[Запись в бортовом журнале номер L3IUX37500_111::]
"Я посмотрел его разум потом, с его разрешения. И… увидел. Что-то такое страшное, как будто далёкий отзвук надвигающейся беды, шевельнулось тогда во мне, и только теперь, когда я знаю, как это может выглядеть со стороны, я задался вопросом: что, если однажды бездушным монстром стану уже я? А ведь я вполне могу им стать…"
[Запись удалена.]
ГЛАВА 11. Астра
"Седые астры пахнут осенью, промокшим пологом льняным.
Седые астры пахнут озимью, прогорклым инеем лесным.
Поблекший холод увяданья, как забеленное стекло,
Напоминает расставанье с тем, что смеялось и цвело…"
— Сир… Это одеяло нужнее мистеру Ламберту… у него нарушен обмен веществ, и ему сейчас гораздо хуже, чем всем остальным.
— Кто это?
— Ваш главный механик, сир. Вы назначили его после… вы сами знаете, после чего.
— А. Ну да. Точно.
Молчание.
— Так что насчёт одеяла? Мистер Ламберт болен. Ему сейчас нужно быть в тепле больше, чем всем нам.
— Безусловно.
Молчание. Облачка пара, оседающие на стекле.
— Одеяло…
— Твоя дурацкая холодная кровь не даёт тебе согреться, как следует. У тебя иней на ресницах. Тебе не помешает второе одеяло.
— Но мистер Ламберт…
Снова недолгое молчание.
— Лиам, я скорее сдеру одеяла со всех рабочих и отдам их тебе, чем отниму второе у тебя в пользу какого-то механика. Ты мне нужнее. Давай я лучше отдам тебе ещё чьё-нибудь, мне не нравятся твои фиолетовые губы. Синий тебе, конечно, идёт, но признак это нехороший.
— Нет! Не надо ничего ни у кого отнимать больше, пожалуйста! Я в порядке, милорд, честное слово. Двух мне вполне хватает на данный момент.
Тогда Аргза хмыкнул и, подойдя к нему со спины, согнулся, обнял его сзади, обхватывая заодно и своим одеялом тоже таким образом, будто бы укрывая тёплыми шерстяными крыльями, как ребёнка. Сильвенио, пошатнувшийся от частично перенесённой на его плечи тяжести варвара, видел, что и у самого Аргзы губы заметно начали синеть, да и руки у него казались непривычно прохладными даже сквозь собственные два одеяла. Но затылком, прислонённым к груди пирата, он ощущал уверенный жар его сердца, которое продолжало работать обогревателем и сейчас, в окружавшем их ледяном холоде, и невольно он задумался: почему это сердце всегда такое горячее? С характером-то Аргзы, это сердце должно было, по идее, вспыхивать злым обжигающим пламенем только в моменты его сокрушительного гнева или во время сражений, а после — погасать, потому что во всём остальном Аргза был довольно хладнокровен и редко выдавал бушующий внутри огонь. Однако вот же, огонь горел ровно, сердце билось уверенно и горячо, так горячо, словно и не было у пирата никогда ни приступов апатии, ни равнодушной жестокости, ни оседавшего на душе пепла от всей этой жизни. Сильвенио нравилось это сердце, как бы он ни относился к его владельцу, потому что собственное маленькое сердечко всегда казалось слишком пугливым и слабым.